Повозка трогается в путь, оставляя Илью под безжалостным светом полной луны. Он опустился на ступеньку, повесил голову, запустил руки в густые свои волосы, внезапно понял, и отчего этот беспокойный свет луны и звенящая тишина, и повозка с бессловным возницей. Страшно ему стало, отчаянно тоскливо.
Маша вновь поселилась в его сердце. Истосковался он по ней. Знал, она ждала его.
В спальне было удушливо жарко, длинные волосы Натальи тёмными змеями скользили по расстеленной кровати и будто шипели на него. Илья опасливо глядел на хрупкую фигуру жены, ещё недавно столь беззащитную. Теперь же гадкие твари словно притаились в складках её одежды, слились с ней.
Наутро Наталья проснулась в пустой комнате. Илья не показывался весь день, а она и не решалась спросить. Лишь под вечер он сел за общий стол подле неё, однако после не поднялся с ней, не приголубил. Тоскливо ей стало, горько, будто чёрная кошка пробежала меж ними. Не показывался он и ночью.
Она решилась, спросила:
- Илюшенька, голубчик мой ясный, в чем я провинилась? Зачем наказываешь?
- Не по сердцу ты мне, душа противится, - сумрачно ответил он.
Наталья отшатнулась, закрыла лицо руками, но не вымолвила больше ни жалобы, ни стона. Как знала, что толку в этом нет. Раз разлюбил в одночасье – не сжалится больше, слова не обронет.
Заныло её сердце, затрепыхалось в груди. Быть ей теперь одинокой голубицей при живом муже. Ворковать да прихорашиваться, но всё на женской половине. Но под сердцем своим она затаила то, что навеки свяжет её с Ильей, и не отнять будет.
Он же ходил всё больше молчаливый, отрешённый, а ближе к вечеру начинал беспокоиться. Он обращал взгляд к небу, будто выспрашивая что, а когда дом засыпал, покидал его, чтобы идти навстречу своей судьбе. Дорога манила его и выводила прямиком к берегу реки. Там он томился и ждал, пока не появится его ненаглядная. Вначале она лишь показывалась лёгкой зыбкой и не отзывалась на его мольбы, таяла, исчезала. Но с каждым разом его настойчивость вознаграждалась, и Маша обретала плоть. Он звал её, срывая голос, и она будто бы приближалась, но стоило ему войти в воду, как прекрасная девичья фигура исчезала. Илья возвращался раздосадованным и день ходил мрачнее тучи в ожидании ночи.
Раз он тихо обратился к ней, стоило ей появиться:
- Что ж ты мучаешь меня? Ведь знаешь, жизни нет без тебя.
Она отозвалась:
- Ой ли?
- А ты погляди. Подойди, моя ненаглядная, не исчезай.
Он снял рубаху, вошёл в воду и двинулся ей навстречу. Когда Маша подошла и обвила его руками, он глухо застонал. Сжал её в объятьях, пусть холодна, зато его, принадлежит ему. И как он мог это девичье тело, что отдавалось ему так страстно, отринуть? Губы, что так охотно и сладостно приоткрывались в протяжном стоне, сравнить с другими? Густые волосы цвета золота, что струились вдоль её гибкой спины, променять на тёмные змеиные? Глупец он, глупец…
Они всё теснее вжимались друг в друга, будто стали единым целым, всё смелее были объятья, так, что ни один из них не мог бы разжать. Оба всё глубже уходили под воду. Наконец, Илья дал увлечь себя на самую глубину.
Илья проснулся: будто день мерещился ему, яркий свет слепил глаза. Он приподнялся на локтях, заметил, что Наташа мирно спала, не тревожила её полная луна. Но Илья видел в небе словно багровое зарево, рваные облака, полосующие ночное светило.
Неспокойно ему стало, тяжко. Донесся долгий вой собаки, и тоскливо заныло сердце у Ильи. Нет, не уснуть ему теперь, даже слушая ровное дыхание Натальи. Как есть спустился он вниз: дом спал, но сон этот был хмельным, дурманящим, словно кто убаюкал, и насилу пробудиться удалось лишь одному ему.
Вдалеке застучала повозка, размеренный стук колёс выбивался из пронзительной тишины этой странной ночи, но он успокоил Илью, вернул в реальность. Он вдохнул пряный влажный воздух, оперся о резные перила крыльца. Очертания большого купеческого дома и ночью вселяли уверенность, дарили тыл. Хорошо быть частью этой вольготной жизни, её спокойного размеренного порядка! С умилением Илья взирал на падающую тень мирно спящего купеческого дома, ладонью поглаживал гладко отполированные перила.