Когда же очнулся, то приметил, что повозка остановилась подле дома. Стоит, ждёт.
- Чего тебе, - хрипло выкрикнул Илья.
Голос его прозвучал неспокойно, дрожь в нём была заметная.
Но там молчали, лишь лошадь перебирала копытами, фыркала.
- Отвечай, чего принесло.
Вновь тишина. Илья вцепляется в перила, скользит по ним руками, а ноги нехотя, спотыкаясь на каждом шагу, несут к повозке. Остановился супротив: она чернее тьмы и не отбрасывает тени, будто собственной темени довольно. Шумное хриплое дыхание лошади пробирает Илью до костей, но он не в силах оторваться, развернуться и уйти в дом. Молчаливый возница наблюдает за ним, несказанные слова будто повисают в воздухе, отравляют его.
Повозка трогается в путь, оставляя Илью под безжалостным светом полной луны. Он опустился на ступеньку, повесил голову, запустил руки в густые свои волосы, внезапно понял, и отчего этот беспокойный свет луны и звенящая тишина, и повозка с бессловным возницей. Страшно ему стало, отчаянно тоскливо.
Маша вновь поселилась в его сердце. Истосковался он по ней. Знал, она ждала его.
В спальне было удушливо жарко, длинные волосы Натальи тёмными змеями скользили по расстеленной кровати и будто шипели на него. Илья опасливо глядел на хрупкую фигуру жены, ещё недавно столь беззащитную. Теперь же гадкие твари словно притаились в складках её одежды, слились с ней.
Наутро Наталья проснулась в пустой комнате. Илья не показывался весь день, а она и не решалась спросить. Лишь под вечер он сел за общий стол подле неё, однако после не поднялся с ней, не приголубил. Тоскливо ей стало, горько, будто чёрная кошка пробежала меж ними. Не показывался он и ночью.
Она решилась, спросила:
- Илюшенька, голубчик мой ясный, в чем я провинилась? Зачем наказываешь?
- Не по сердцу ты мне, душа противится, - сумрачно ответил он.
Наталья отшатнулась, закрыла лицо руками, но не вымолвила больше ни жалобы, ни стона. Как знала, что толку в этом нет. Раз разлюбил в одночасье – не сжалится больше, слова не обронет.
Заныло её сердце, затрепыхалось в груди. Быть ей теперь одинокой голубицей при живом муже. Ворковать да прихорашиваться, но всё на женской половине. Но под сердцем своим она затаила то, что навеки свяжет её с Ильей, и не отнять будет.
Он же ходил всё больше молчаливый, отрешённый, а ближе к вечеру начинал беспокоиться. Он обращал взгляд к небу, будто выспрашивая что, а когда дом засыпал, покидал его, чтобы идти навстречу своей судьбе. Дорога манила его и выводила прямиком к берегу реки. Там он томился и ждал, пока не появится его ненаглядная. Вначале она лишь показывалась лёгкой зыбкой и не отзывалась на его мольбы, таяла, исчезала. Но с каждым разом его настойчивость вознаграждалась, и Маша обретала плоть. Он звал её, срывая голос, и она будто бы приближалась, но стоило ему войти в воду, как прекрасная девичья фигура исчезала. Илья возвращался раздосадованным и день ходил мрачнее тучи в ожидании ночи.
Раз он тихо обратился к ней, стоило ей появиться:
- Что ж ты мучаешь меня? Ведь знаешь, жизни нет без тебя.
Она отозвалась:
- Ой ли?
- А ты погляди. Подойди, моя ненаглядная, не исчезай.
Он снял рубаху, вошёл в воду и двинулся ей навстречу. Когда Маша подошла и обвила его руками, он глухо застонал. Сжал её в объятьях, пусть холодна, зато его, принадлежит ему. И как он мог это девичье тело, что отдавалось ему так страстно, отринуть? Губы, что так охотно и сладостно приоткрывались в протяжном стоне, сравнить с другими? Густые волосы цвета золота, что струились вдоль её гибкой спины, променять на тёмные змеиные? Глупец он, глупец…
Они всё теснее вжимались друг в друга, будто стали единым целым, всё смелее были объятья, так, что ни один из них не мог бы разжать. Оба всё глубже уходили под воду. Наконец, Илья дал увлечь себя на самую глубину.
Глава 8
С той поры повадилась проклятая смерть забирать парней. Были они все, как на подбор: плечистые, высокие ростом, светлые лицом. Забирала часто, так, что плач материнский раздавался чуть ли не в каждой части города.
Угрюма, молчалива стала Марфа. Впали её щёки, лицо будто пылью припылилось, в волосах запутался пепел. Она же и в зеркало забывала взглянуть, а если и ловила отражение, то не узнавала его. Другой она сделалась, словно каменное изваяние попадалась людям на пути. Они то уважительно кланялись, то стереглись её, боясь прикоснуться к глубокому её горю. Ей и дела до них не было, даже невестку свою не узнавала: та скорбела громко, с причитаниями. Вздумала было прийти к свекрови, поплакаться вместе, а та только шикнула, прогнала вон за дверь. Ушла испуганная Наталья в свои комнаты, там плакала, сложив руки на животе, там берегла свою тайну. Совсем одиноко ей сделалось в этом притихшем доме, где люди скорбели молча.