Марфа же всё думала, крутила в голове мысль, удерживала воспоминания. Хоть ни разу не усомнилась она в своём решении, что выгнала прочь ту глупую девку, ни разу не усомнилась и в том, что та и стала причиной её нынешнего горя. Помнила она своего Илюшеньку беззаботным и шебутным, помнила и таким, будто весь свет клином сошелся на Машке, помнила и закручинившимся, беспокойным. Знала, что по ночам из дома выскальзывал, думала, что как в прежние времена шелапутит, забавляется, успокаивалась, однако видела его по утрам бледным, с остановившимся взором, и болело сердце материнское. С ума свела его девка эта, приманила к себе, - Марфа не сомневалась в своей догадке.
С той поры она стала выспрашивать, выгадывать у людей, что сталось с пропавшими парнями, где их носило накануне. Все, как один, кивали в сторону реки. Выходило, это там, где берег был крутой, там, куда однажды принесло царь-рыбу. Истоптала Марфа весь тот берег, однако, без толку: река спокойна, величава, рыбацкие суда скользят по ней днем, а ночью она отдыхает, - вода, словно зеркало, отражает звезды. Лишь лёгкая зыбь да шелест тростников, иногда птица какая ухнет, - вот и весь разговор. Сколько Марфа ни вглядывалась, сколько ни искала глазами странное, его не было.
А ведь знала, что девка утопилась: нянька тут же в дом к ней приплелась, грохнулась на порог, выла, вытирая подолом слёзы да сопли, каялась, прощения просила, что не углядела. Марфа велела ей молчать, чтобы ни одна душа здесь не прознала, заплатила, не скупясь, да отправила обратно в её деревню, - пусть там скорбеет.
С того дня Илья и стал хиреть да таиться, и сколько она не вызывала его на разговор, всё отмалчивался. А после и вовсе сгинул. С него и начались пропажи: кого-то смерть всего забирала, других находили покалеченных, выброшенных к дальним берегам реки. Кости их были так вывернуты, тела покорёжены, будто поработала над ними нечистая сила. Люди крестились, шептались, матери выли.
До них Марфе и дела не было, своё горе проживала. Однако намедни пришла к ней вдова Будникова, родня её по матери. Вздорная женщина, не подойти, но хозяйство вела хватко, и детей воспитывала, как надобно: заместо отца, чтобы чувствовали и любовь, и долг семейный. Как только зашла, поняла Марфа, о чём разговор будет.
- Нашли Якова моего, сломан весь, насилу узнали – по одежде лишь.
Сказала, а дальше молчит, смотрит на Марфу, выжидает. Глаза сухие, да недобрые, руки стиснуты в кулаках, а разжимаются, так мнут лоскут ткани, будто выжимают, перебирают.
Марфа сдвинула брови, покачала головой, пошла было вдове навстречу, а та выкрикнула:
- Стой. Смотри вот.
И разворачивает тот лоскут во всю длину. А это рубашка подранная отовсюду, с запекшейся чёрной кровью.
- Тело сына к тебе не приволоку. А сама ты, знаю, не придёшь на похороны.
Сказала и опять молчит, ждёт. А на Марфу будто боязнь напала, глаза вдовы были гневны, осуждали.
- Отчего же, - только и промолвила Марфа.
- Оттого, что с Ильи твоего началось. Тебе знать. Но другие жертвы тебе без надобности, раз сын твой принесён первым. Ты и есть преступница!
Теперь глаза её горели самым настоящим огнем, будто выжигали.
- Да что ты говоришь такое? Я сама пострадала. Не беда Ильи, что первым пропал.
- Ты его и не видала с тех пор – счастье твоё материнское. Мой вон изувеченный лежит. И другие. А с твоего всё началось, говорю тебе. Илья охоч был, знать, обидел кого. Других за что казнить? Поверь, Марфа, продолжится это, и запылает твой дом. Не я, так другие решатся. Вызнавай и прекращай смерти.
Сказав это, вдова ушла. А Марфа подошла к окну и глядела, как та, пошатываясь, уходит прочь с их двора. Присела она возле окна, так оставалась до самого темна, не выходила, отсылала девок, думала.