У Марины навернулись слёзы, и она прикрыла глаза, чтобы не позориться. Согласно замотала головой, а говорить уже не могла. Неуклюже повернулась, пошла прочь от озера. Вдогонку услышала:
- Как только ступишь на тропу, кличь меня. И ничего не бойся: не тронет ни живой, ни мёртвый.
Теперь уже плечи у неё затряслись, она спрятала лицо в ладони, прошла вслепую. Но совсем скоро убрала руки от намокших щёк, и выражение лица у неё изменилось – стало уверенным. И совсем успокоившаяся Марина вышла к велосипеду и покатила по улочкам города.
Глава 12
Она ещё несколько раз приезжала в город, засекая время и проверяя маршруты. У неё не было права на ошибку, иначе мама её так и не дождётся, а те двое обречены.
Погода, казалось, вторила её настроению: пусть затяжные дожди с грозами прекратились, но было не по-летнему холодно и пасмурно. Небо вот-вот готовилось выплеснуть дождь из тяжелых тёмных туч, но сдерживалось и насылало лишь промозглый ветер. Но хватит с них дождя, хватит молний. И успокаивалось, погружалось в хмурые раздумья.
Марине всё было нипочём: цель была одна, дорога ясная, остальное – размытый фон. Людские голоса гудели в ушах ненужным иллюзорным шумом. Даже самые близкие. А реальность такая: утром – чай с сахаром и булка с маслом, после, когда мама отправится на работу, выбежать и успеть на утренний рейс автобуса, ехать, прислонившись лбом к стеклу, и думать, думать…Там – следить тайком.
Гудок отбоя рабочей смены гулко раздавался и вполне был слышен. Рабочие, неспешной муравьиной тропой выползали из серого убежища, перекидываясь словами и переругиваясь, расползались кто куда. Марине стоило трудов опознать его среди безликой серой массы, недовольных сумрачных лиц, всегда смотрящих вниз, будто им не радостен был свет. Но она справилась: узнала его по пружинящей, дергающейся походке, он двигался порывисто, быстро, готовый расталкивать всех на своём пути, но сдерживал себя, отчего челюсти были плотно сжаты и желваки играли на лице. Узнала и теперь уже не ошибётся.
Он шёл, сбавляя темп и приноравливаясь к находящимся рядом. Когда толпа рабочих поредела, рассеялась, он остался с двумя. Те выглядели и старше, и потрёпанее: лица одутловатые, глаза заплывшие, грубые узловатые руки с намертво въевшейся в них грязью. А этот какой-то вычищенный, с прилизанными волосами, и руки прячет в карманах брюк. Говорит, скривив рот, и глаза прищуривает, хотя солнца нет и в помине, пасмурно.
Они отделяются, идут своей дорогой, не обращая внимания на девчонку, которая прячется за углами домов, перебегает, следит за ними. Им, понятно, и дела нет ни до какой-то девчонки, останавливаются около магазинчика. Один, тот, что повыше, заходит и вскоре возвращается, оба кармана его брюк оттопыриваются, чекушки водки в них. Компания оживляется: живее разговоры, голоса громче, хлопают друг друга по плечам. Будто в предвкушении радостного события.
Идут они вглубь гаражного общества. Радости для Марины только что всё ближе к озеру, совсем недалеко. Ей отчего-то думается, что, как только русалка согласилась помочь, взяла дело в свои руки, оно и складывается, будто та издалека помогает, зазывает недобрую душу, заманивает своим звонким голосом. Марине словно чудится серебристый смех издалека, и не так ей страшно делается следовать за этими тремя в глухое место, где будто в лабиринте раскиданы гаражные домики. Никто из мужчин не оглядывается, не до этого им. Они расстилают газету, на которую ставят бутылки и укладывают единственную закуску: разрезанное кольцо ливерной колбасы. Пьют водку без стаканов, из горла, поочерёдно жадно прикладываясь. Здесь он ничем от них не отличается, даром, что прилизан и брюки чистые, и ботинки не разбитые. Разговора почти что нет, всё больше хмыкают, лениво перекидываются словами, изредка ругают кого-то по матери. Начальство, кого ж ещё.
Он первым и покидает их: резко встаёт с деревянного ящика, на котором сидел, уходит, не попрощавшись. Те только в спину ему шумят:
- Михалыч, чего это ты? Только разогнались.
- Брось его, всегда так, - говорит второй. – Бери вот.
И режет на куски колбасу перочинным ножиком. Они жуют это спрессованное серое месиво, челюсти ходят, глаза отрешённо смотрят вдаль, будто и не замечая стремительно удаляющуюся фигуру. И дальше поочерёдно прикладываются к бутылке.
Тот идёт на автобус, не оглядываясь по сторонам. Не различил бы Марину, даже если она просто встанет, прислонившись к гаражной стене, но она проскальзывает в один из узких проходов, осторожно выглядывает. Лицо его не меняет приклеившегося насупленного выражения, словно ему всё брезгливо. Один раз останавливается, рвёт лист лопуха, чистит ботинки от дорожной пыли. Марина не решается ехать за ним на припрятанном в густой траве велосипеде, лишь провожает глазами удаляющуюся фигуру. Она выжидает, смотрит на тех двоих, но они никуда не торопятся, сгорбились, растеклись по деревянным ящикам, гудят разговорами.