По его сгорбленной позе, по глазам, которые он старательно прячет, легко прочитать, как нелегко ему даётся эта вылазка. Даже стоя у самого обрыва, он будто извиняется за своё существование. Жалкое зрелище отчаявшейся души.
Скорую помощь они встречают на улице: в некоторых окнах дома зажигается свет, соседи высматривают, прислушиваются. Чуть после они наблюдают, как выносят сплошь укутанную фигуру, грузят в машину. Живая ли? Будто куль какой-то. Ещё недолго посудачив, всё-таки укладываются. Спать пора…
В больнице в приёмном покое монотонно гудит телевизор, и три фигуры, кое-как угнездившиеся на неудобных откидных стульях, ждут. Разговаривать совсем не хочется, да и что толку в разговорах, пустое это.
Наконец, мама Марины не выдерживает, встаёт: она своя здесь, а значит, может выспросить. Она идёт в лечебное отделение, но на ходу оглядывается: сидят оба, нахохлились, будто жалкие воробышки, пытаются одолеть судьбу. Она вздыхает, жаль обоих, и свою глупую взбалмошную дочку и тихого, незаметного, будто мышь какая-то боязливого мальчишку. Им жизнь ещё жить, несправедливо с таким в детстве встретиться.
Из регистратуры её первую окрикивают, не скроешься:
- Вера Павловна, Вы на подмене?
Она трёт переносицу, поправляет очки:
- Нет-нет, соседку забрали, а я с мальчиком её. Всё никак не наработаюсь, - губы её приподнимаются в усмешке.
- А кто она такая?
- Трофимова Наталья. Посмотри, милая, кто с ней.
Девушка за стойкой регистратуры пролистывает тетрадь, отвечает:
- Петров Олег Владимирович.
- Пойду я, гляну. Спасибо, милая.
Регистратор коротко кивает, отворачивается. Не совсем по порядку поступила, но это ведь Вера Павловна…
А та легко и уверенно идёт по коридору, вдыхая знакомый стерильно-спиртовой запах. Он строгий, но напоминает о дисциплине, которой ей часто не хватает в обычной жизни, стоит лишь переступить порог и закрыть за собой дверь. Здесь она защищена правилами, здесь она своя. Вера Павловна по дороге набрасывает врачебный халат и вовсе сливается с белыми стенами.
Она открывает дверь операционной. Здесь привычная гулкая сосредоточенность, острота момента, его величественность, заключённая в панцирь из белой кафельной плитки. Позвякивание хирургических инструментов, разговоры докторов, стерильная неспешность.
Олег Владимирович кивает ей:
- Соскучилась?
- Соседка моя здесь.
- Овощ сейчас твоя соседка. Предъявить есть кому?
- Мужу, кому ж ещё. Снимки покажешь?
- Да на неё посмотри. Чудо подождём?
Голова перебинтована, лицо бледное с сухой истончившейся кожей, в кровоподтёках. И в чём жизнь держится? На Веру нахлынула волна вины и сожаления: где в этой мумии прежняя веселая густоволосая Наташа? Где в глубинах этого тощего тела призрачная девушка с её яркой красотой и надеждой на будущее. Всё пустила под откос, дурочка. Только что её вечно молодые родители и бабушка счастливо не дожили до этого. Вера опять трёт переносицу.
- Сын у неё совсем один остаётся, младше моей дочери.
Олег Владимирович говорит:
- Да уж, повезло мальцу... Но мы сделаем, что сможем, руку поправим, ребро ещё. А там, сама знаешь, надо ждать, на чьей стороне перевес.
Вера знала, что в душе он тот ещё философ, а руки у него золотые: сделает всё возможное. Она быстро кивнула, дотронулась рукой до его плеча:
- Спасибо тебе, Олежа.
Лицо его расплылось в довольной улыбке прежнего сердцееда, он под нос себе забормотал незатейливый мотив, разглядывая недвижимую пациентку.
Вера медленно шла по коридорам больницы к приёмному покою, словно шагами отсчитывала мысли. Приблизившись, увидела две одинокие фигурки в этом пустом помещении: глубокой ночью сидят, клюют носом. У дочери опять сбиты коленки. И где её носило? Мальчик худенький, бледный, с тонкими чертами лица, похожий на свою непутёвую, несчастную мать. Только что волосы тёмные. «Два грустных воробышка», - опять подумала она. Погладила по голове каждого, растормошила, повела домой.