- Коля, Колечка же…
И он открывает дверь. Внутрь тут же вваливается Марина. От неё пахнет какой-то дурманящей свежестью. Должно быть, такой запах у свободы. Коля давно эту девчонку вознёс на пьедестал – до того она смелая и добрая. И красивая. Но сейчас её лицо какое-то сумрачное, уставшее. Или все, кто попадает в эту квартиру, утрачивают краски?
- Веди же, веди. Чего стоишь?
Это она говорит уже на ходу, а он послушно бредёт за ней. Но когда она сбивается с пути, хватает за руку, направляет в маленькую комнату. Здесь мама подолгу шьет, бывает, и засыпает в старом продавленном кресле. Сегодня он её укрыл, вообще не отходил. Мама сейчас почти не просыпается, только бредит и зовет жалобно, просяще. Коле хочется закрыть уши, не слышать этого её голоса, и он гладит её неподвижную, холодную руку. Он наблюдателем при ней, смотрит, как истекают её последние минуты.
- Что здесь было? - голос Марины врывается в ту ватную гулкую тишину, которая окружает его целый день.
Он старается вспомнить то самое, непоправимое:
- Она укоряла его. Он ушёл. А после я должен был следить. И ждать.
Марина на мгновение замирает от произошедшей несправедливости. Женщина лежит недвижимой ненужной ветошью, и приближаться к ней жутко. До того жутко, что никакая русалка с её сильными, приносящими смерть руками ни в какое сравнение не идёт. Мама Коли кажется мертвее всех мёртвых: глаза закрыты, на лице ссадины.
- Но почему же? – кричит Марина. – Почему ты стережешь её целый день и просто смотришь?
- Он мне сказал, чтобы я ждал и не выходил из квартиры.
У Марины, кажется, волосы зашевелились на голове, так тоскливо и страшно в этом тихом полумраке. Но она решается подойти вплотную к женщине и откинуть покрывало. Рука багровая и неестественно вывернута, кость будто волной идет. Марина осторожно дотрагивается, нащупает пульс: вроде бы есть, что-то слабо бьётся под её пальцами.
- Она ведь хочет выжить…
- Но он!..
Марина поднимает на него глаза, глядит исподлобья, серьезно, долго. И до Коли вдруг доходит, что то, прежнее, ушло. Покинуло, оставив маму, будто разбитый кораблекрушением корабль, жалким разрушенным подобием. И до того ему стало зло и противно, что он сам буркнул:
- А если в скорую? Вдруг успеем?
- Сообразил!
И они пробираются по тихой гулкой лестнице уснувшего дома. Едва вдохнув ночную свежесть, ныряют в соседний подъезд, а там и в квартиру к Марине. Их ждет мама Марины, в своём огромном плюшевом халате, застывшая нелепым изваянием. Но её лицо требовательное, суровое, брови сведены, взгляд так и буравит осуждающе. Ровно до тех пор, пока Марина не сообщает:
- Колиной маме, кажется, совсем плохо. В больницу ей надо. А мы звонить.
По его сгорбленной позе, по глазам, которые он старательно прячет, легко прочитать, как нелегко ему даётся эта вылазка. Даже стоя у самого обрыва, он будто извиняется за своё существование. Жалкое зрелище отчаявшейся души.
Скорую помощь они встречают на улице: в некоторых окнах дома зажигается свет, соседи высматривают, прислушиваются. Чуть после они наблюдают, как выносят сплошь укутанную фигуру, грузят в машину. Живая ли? Будто куль какой-то. Ещё недолго посудачив, всё-таки укладываются. Спать пора…
В больнице в приёмном покое монотонно гудит телевизор, и три фигуры, кое-как угнездившиеся на неудобных откидных стульях, ждут. Разговаривать совсем не хочется, да и что толку в разговорах, пустое это.
Наконец, мама Марины не выдерживает, встаёт: она своя здесь, а значит, может выспросить. Она идёт в лечебное отделение, но на ходу оглядывается: сидят оба, нахохлились, будто жалкие воробышки, пытаются одолеть судьбу. Она вздыхает, жаль обоих, и свою глупую взбалмошную дочку и тихого, незаметного, будто мышь какая-то боязливого мальчишку. Им жизнь ещё жить, несправедливо с таким в детстве встретиться.
Из регистратуры её первую окрикивают, не скроешься:
- Вера Павловна, Вы на подмене?
Она трёт переносицу, поправляет очки:
- Нет-нет, соседку забрали, а я с мальчиком её. Всё никак не наработаюсь, - губы её приподнимаются в усмешке.
- А кто она такая?
- Трофимова Наталья. Посмотри, милая, кто с ней.