Девушка за стойкой регистратуры пролистывает тетрадь, отвечает:
- Петров Олег Владимирович.
- Пойду я, гляну. Спасибо, милая.
Регистратор коротко кивает, отворачивается. Не совсем по порядку поступила, но это ведь Вера Павловна…
А та легко и уверенно идёт по коридору, вдыхая знакомый стерильно-спиртовой запах. Он строгий, но напоминает о дисциплине, которой ей часто не хватает в обычной жизни, стоит лишь переступить порог и закрыть за собой дверь. Здесь она защищена правилами, здесь она своя. Вера Павловна по дороге набрасывает врачебный халат и вовсе сливается с белыми стенами.
Она открывает дверь операционной. Здесь привычная гулкая сосредоточенность, острота момента, его величественность, заключённая в панцирь из белой кафельной плитки. Позвякивание хирургических инструментов, разговоры докторов, стерильная неспешность.
Олег Владимирович кивает ей:
- Соскучилась?
- Соседка моя здесь.
- Овощ сейчас твоя соседка. Предъявить есть кому?
- Мужу, кому ж ещё. Снимки покажешь?
- Да на неё посмотри. Чудо подождём?
Голова перебинтована, лицо бледное с сухой истончившейся кожей, в кровоподтёках. И в чём жизнь держится? На Веру нахлынула волна вины и сожаления: где в этой мумии прежняя веселая густоволосая Наташа? Где в глубинах этого тощего тела призрачная девушка с её яркой красотой и надеждой на будущее. Всё пустила под откос, дурочка. Только что её вечно молодые родители и бабушка счастливо не дожили до этого. Вера опять трёт переносицу.
- Сын у неё совсем один остаётся, младше моей дочери.
Олег Владимирович говорит:
- Да уж, повезло мальцу... Но мы сделаем, что сможем, руку поправим, ребро ещё. А там, сама знаешь, надо ждать, на чьей стороне перевес.
Вера знала, что в душе он тот ещё философ, а руки у него золотые: сделает всё возможное. Она быстро кивнула, дотронулась рукой до его плеча:
- Спасибо тебе, Олежа.
Лицо его расплылось в довольной улыбке прежнего сердцееда, он под нос себе забормотал незатейливый мотив, разглядывая недвижимую пациентку.
Вера медленно шла по коридорам больницы к приёмному покою, словно шагами отсчитывала мысли. Приблизившись, увидела две одинокие фигурки в этом пустом помещении: глубокой ночью сидят, клюют носом. У дочери опять сбиты коленки. И где её носило? Мальчик худенький, бледный, с тонкими чертами лица, похожий на свою непутёвую, несчастную мать. Только что волосы тёмные. «Два грустных воробышка», - опять подумала она. Погладила по голове каждого, растормошила, повела домой.
Трель дверного звонка врывается в квартиру. Молчание – нет ответа. Опять настойчиво звучит, не уходят по ту сторону двери. Одинокая фигура мальчика застыла у окна, стережет льющийся из окна свет. Квартира погружена во тьму, а этот свет от фонаря как будто греет, вокруг него роятся невинные мотыльки, - не понимают, что он обманчив. Но Коля и ему рад.
Вечерний посетитель не сдается, трезвонит, и Коля нехотя покидает свой пост, ощупью, не включая по дороге свет, идёт к двери, волоча тапки. Они противно шлепают, но Коля не обращает внимания, ему ещё открывать, и он готовится. Встаёт, прислонившись к стене около двери, каждый миг готовый услышать лязганье дверного замка. Но по ту сторону смолкли. Потом опять звонок. А дальше:
- Коля, открой же. Это Марина.
Он не верит своим ушам. Не может быть: поздно, темно – и она. Но вновь её голос, срывающийся, взволнованный:
- Коля, Колечка же…
И он открывает дверь. Внутрь тут же вваливается Марина. От неё пахнет какой-то дурманящей свежестью. Должно быть, такой запах у свободы. Коля давно эту девчонку вознёс на пьедестал – до того она смелая и добрая. И красивая. Но сейчас её лицо какое-то сумрачное, уставшее. Или все, кто попадает в эту квартиру, утрачивают краски?
- Веди же, веди. Чего стоишь?
Это она говорит уже на ходу, а он послушно бредёт за ней. Но когда она сбивается с пути, хватает за руку, направляет в маленькую комнату. Здесь мама подолгу шьет, бывает, и засыпает в старом продавленном кресле. Сегодня он её укрыл, вообще не отходил. Мама сейчас почти не просыпается, только бредит и зовет жалобно, просяще. Коле хочется закрыть уши, не слышать этого её голоса, и он гладит её неподвижную, холодную руку. Он наблюдателем при ней, смотрит, как истекают её последние минуты.