- Что здесь было? - голос Марины врывается в ту ватную гулкую тишину, которая окружает его целый день.
Он старается вспомнить то самое, непоправимое:
- Она укоряла его. Он ушёл. А после я должен был следить. И ждать.
Марина на мгновение замирает от произошедшей несправедливости. Женщина лежит недвижимой ненужной ветошью, и приближаться к ней жутко. До того жутко, что никакая русалка с её сильными, приносящими смерть руками ни в какое сравнение не идёт. Мама Коли кажется мертвее всех мёртвых: глаза закрыты, на лице ссадины.
- Но почему же? – кричит Марина. – Почему ты стережешь её целый день и просто смотришь?
- Он мне сказал, чтобы я ждал и не выходил из квартиры.
У Марины, кажется, волосы зашевелились на голове, так тоскливо и страшно в этом тихом полумраке. Но она решается подойти вплотную к женщине и откинуть покрывало. Рука багровая и неестественно вывернута, кость будто волной идет. Марина осторожно дотрагивается, нащупает пульс: вроде бы есть, что-то слабо бьётся под её пальцами.
- Она ведь хочет выжить…
- Но он!..
Марина поднимает на него глаза, глядит исподлобья, серьезно, долго. И до Коли вдруг доходит, что то, прежнее, ушло. Покинуло, оставив маму, будто разбитый кораблекрушением корабль, жалким разрушенным подобием. И до того ему стало зло и противно, что он сам буркнул:
- А если в скорую? Вдруг успеем?
- Сообразил!
И они пробираются по тихой гулкой лестнице уснувшего дома. Едва вдохнув ночную свежесть, ныряют в соседний подъезд, а там и в квартиру к Марине. Их ждет мама Марины, в своём огромном плюшевом халате, застывшая нелепым изваянием. Но её лицо требовательное, суровое, брови сведены, взгляд так и буравит осуждающе. Ровно до тех пор, пока Марина не сообщает:
- Колиной маме, кажется, совсем плохо. В больницу ей надо. А мы звонить.
По его сгорбленной позе, по глазам, которые он старательно прячет, легко прочитать, как нелегко ему даётся эта вылазка. Даже стоя у самого обрыва, он будто извиняется за своё существование. Жалкое зрелище отчаявшейся души.
Скорую помощь они встречают на улице: в некоторых окнах дома зажигается свет, соседи высматривают, прислушиваются. Чуть после они наблюдают, как выносят сплошь укутанную фигуру, грузят в машину. Живая ли? Будто куль какой-то. Ещё недолго посудачив, всё-таки укладываются. Спать пора…
В больнице в приёмном покое монотонно гудит телевизор, и три фигуры, кое-как угнездившиеся на неудобных откидных стульях, ждут. Разговаривать совсем не хочется, да и что толку в разговорах, пустое это.
Наконец, мама Марины не выдерживает, встаёт: она своя здесь, а значит, может выспросить. Она идёт в лечебное отделение, но на ходу оглядывается: сидят оба, нахохлились, будто жалкие воробышки, пытаются одолеть судьбу. Она вздыхает, жаль обоих, и свою глупую взбалмошную дочку и тихого, незаметного, будто мышь какая-то боязливого мальчишку. Им жизнь ещё жить, несправедливо с таким в детстве встретиться.
Из регистратуры её первую окрикивают, не скроешься:
- Вера Павловна, Вы на подмене?
Она трёт переносицу, поправляет очки:
- Нет-нет, соседку забрали, а я с мальчиком её. Всё никак не наработаюсь, - губы её приподнимаются в усмешке.
- А кто она такая?
- Трофимова Наталья. Посмотри, милая, кто с ней.
Девушка за стойкой регистратуры пролистывает тетрадь, отвечает:
- Петров Олег Владимирович.
- Пойду я, гляну. Спасибо, милая.
Регистратор коротко кивает, отворачивается. Не совсем по порядку поступила, но это ведь Вера Павловна…
А та легко и уверенно идёт по коридору, вдыхая знакомый стерильно-спиртовой запах. Он строгий, но напоминает о дисциплине, которой ей часто не хватает в обычной жизни, стоит лишь переступить порог и закрыть за собой дверь. Здесь она защищена правилами, здесь она своя. Вера Павловна по дороге набрасывает врачебный халат и вовсе сливается с белыми стенами.
Она открывает дверь операционной. Здесь привычная гулкая сосредоточенность, острота момента, его величественность, заключённая в панцирь из белой кафельной плитки. Позвякивание хирургических инструментов, разговоры докторов, стерильная неспешность.