Олег Владимирович кивает ей:
- Соскучилась?
- Соседка моя здесь.
- Овощ сейчас твоя соседка. Предъявить есть кому?
- Мужу, кому ж ещё. Снимки покажешь?
- Да на неё посмотри. Чудо подождём?
Голова перебинтована, лицо бледное с сухой истончившейся кожей, в кровоподтёках. И в чём жизнь держится? На Веру нахлынула волна вины и сожаления: где в этой мумии прежняя веселая густоволосая Наташа? Где в глубинах этого тощего тела призрачная девушка с её яркой красотой и надеждой на будущее. Всё пустила под откос, дурочка. Только что её вечно молодые родители и бабушка счастливо не дожили до этого. Вера опять трёт переносицу.
- Сын у неё совсем один остаётся, младше моей дочери.
Олег Владимирович говорит:
- Да уж, повезло мальцу... Но мы сделаем, что сможем, руку поправим, ребро ещё. А там, сама знаешь, надо ждать, на чьей стороне перевес.
Вера знала, что в душе он тот ещё философ, а руки у него золотые: сделает всё возможное. Она быстро кивнула, дотронулась рукой до его плеча:
- Спасибо тебе, Олежа.
Лицо его расплылось в довольной улыбке прежнего сердцееда, он под нос себе забормотал незатейливый мотив, разглядывая недвижимую пациентку.
Вера медленно шла по коридорам больницы к приёмному покою, словно шагами отсчитывала мысли. Приблизившись, увидела две одинокие фигурки в этом пустом помещении: глубокой ночью сидят, клюют носом. У дочери опять сбиты коленки. И где её носило? Мальчик худенький, бледный, с тонкими чертами лица, похожий на свою непутёвую, несчастную мать. Только что волосы тёмные. «Два грустных воробышка», - опять подумала она. Погладила по голове каждого, растормошила, повела домой.
Глава 14
Коля задержался у них на весь остаток лета, а там и дольше, учебный год начался. Каждый день они ждали вестей из больницы, милосердные доктора не пускали мальчика к обездвиженной матери, которая так и не приходила в сознание. Ещё Коля силился спросить у Марины, что же было в той её поездке, но натыкался на мрачный непроницаемый взгляд и осекался. Отец так и не появлялся, зато появились милиционеры и всё расспрашивали его, как прошёл тот день. Ему только и надо было, что отвечать правду, - он и отвечал, то краснея, когда рассказывал о всей их странной жизни, то впадая в ступор, когда вспоминал тот день и часы, проведённые над избитой матерью. Теперь ему было мучительно стыдно и хотелось забыть тот свой страх и трусость.
Получалось, что отец как ушёл на работу, отработал смену, так и сгинул в городе после попойки, когда расстался с друзьями, не видели его на обратной дороге. Но милиционеры были уверены, что затаился где-то, прячется, бывалый он. «Черти его где-то носят, забрали бы к себе окончательно», - в сердцах думала Вера Павловна.
Она всё чаще пила корвалол, думала, смотрела на мальчишку, понимала, что вот-вот ей придётся принимать роковое решение, и никто ей Колю не оставит. Но пока искали его отца, они были вроде как защищены.
На улицах лежали последние опавшие листья – осень подходила к концу.
Наталья открыла глаза с приходом первого снега: что-то пробилось в мутный поток её сознания. Там она блуждала в серой мгле в поисках выхода, словно слепец, тишина и извечный страх окружали её. Страх усиливался, занимал всё пространство, и она блуждала во тьме пойманным зверем. Иногда до неё доносились отзвуки голосов, но она не могла разобрать, ни кому они принадлежали, ни их значение. Тщетно она пыталась докричаться – сколь долго не открывала рот, ни единый звук не покидал её измученное тело. Наверно, жутко бы это выглядело со стороны: немой крик на искажённом лице. Вскоре она оставила попытки, почти не двигаясь в этом странном пространстве, потеряв счёт времени, потеряв память. Пока луч не пробился в густую тьму. Тогда она побрела ему навстречу. А после открыла глаза.
В палате было пусто, она одна и трубки, покрывающие её руки. Веки тяжело открылись, глаза будто песком засыпаны. Здесь светло: всё белое, даже снег за окном. И звуки, звуки! Людские голоса за дверью. По щекам Натальи поползли слёзы, руки не слушались, чтобы их стереть. Она крепко зажмурила глаза и сразу вспомнила. Вот тут-то заметалась на кровати, зазвала, но выходил один лишь шёпот: «Коленька, сынок». Она повторяла раз за разом, нескончаемо, до хрипоты.