Путь домой с ней делили, в основном, женщины, которые возвращались в поселок после рабочей смены. Всю накопившуюся за день усталость они выбалтывали друг другу, и автобус походил на рой жужжащих пчёл. От прочих голосов явно отделялся голос тёти Любы, которая зашла в автобус одной из последних, и Марина постаралась посильнее вжаться в кресло.
Зато путь до дома был безопасен: в сонных улочках их городка светились окна, а голоса женщин и их плотные земные фигуры, отягощённые набитыми продуктами сумками, способны были отпугнуть что хулиганов, что нечисть. Увлеченные разговорами, соседки не заметили фигурку, которая чуть в отдалении следовала за ними до самого дома.
Только стихли их шаги, и она поднялась по лестнице на третий этаж пятиэтажного дома, завозилась с ключами. Едва ступила на порог, как наткнулась на трагическую фигуру матери, которая сидела в прихожей на стульчике. Горел свет, голова матери была туго обвязана платком, повсюду витал стойкий запах корвалола.
Мать вскочила на ноги, но тут же схватилась за голову, опять присела. Марину заскребло привычное чувство вины, она опустилась на корточки перед матерью, обняла её.
- Ну прости меня. Прости.
- Я уж думала искать тебя.
- Опоздала на прежний автобус, совсем чуть-чуть, а ждать новый пришлось долго.
Лицо матери приняло знакомое изучающее докторское выражение, взгляд отстранённо, но цепко выхватывал царапины и ссадины на ногах, свежие кровоподтёки на руках. Растрепавшийся конский хвост съехал вниз и набок. Марина отвела глаза в сторону, громко сказала:
- Мама, хватит же.
- Где же ты была?
И Марина спешно перечислила:
- В кино была. Ты ведь отпустила. Одна была, в Ленку бабушка её вцепилась, ни в какую не отпускала, дел ей напридумала: ковры вынести-вытрясти, картошку нажарить. Только что крупу перебирать не заставила, как Золушку.
Марина знала давнюю нелюбовь матери к Ленкиной бабушке, а потому сейчас умело переключала её внимание. Вскоре последовала реакция:
- И сейчас командует, всё не угомониться, - в голосе прозвучала насмешка.
Марина заметила, что редко кому удавалось вызвать такое злое ехидство в матери, которой обычно дела не было до других.
В юности та была дружна с Ириной, матерью Ленки, до того, что не разлей вода: платьями делились и даже думали, казалось, одинаково. Выглядели, как под копирку, даром, что одна была невысокая и коренастая, а вторая тощая, будто жердь. Мать и сейчас всё хотелось Марине подкормить, но пища как будто проваливалась сквозь неё, не оставляя в теле ни единой приятной выпуклости – сплошь мослы.
И тогда серьёзное выражение не сходило с её лица: и вправду, она серьезно смотрела на мир, всерьёз выбирала профессию доктора. Отучилась, и мысли её были сплошь заняты работой, пока она в 25 лет не совершила оплошность – влюбилась. Но влюбилась бестолково, что ей было несвойственно, в прощелыгу-строителя, который однажды пришёл к ней на приём. Заговорил, заболтал, и её очерствевшее было докторское сердечко отозвалось. И впрямь, он был хорош: высокий, широкоплечий, улыбчивый. Как перед таким устоять! Откуда ей было знать, что очередь девиц за ним, и конвейер этот не иссякает, пополняется.
Она опомнилась, лишь когда оказалась беременна, а ему и дела нет, поминай, как звали. Не прощала она себе эту единственную оплошность, оттого чужие укоры ещё больнее ей делались. А мать подруги Ирины, раньше приветливая и говорливая, теперь обходила её стороной и вид делала, что её вовсе и нет. Ни её, ни её дочери. Но сама Ирина вышла замуж за хорошего парня, жила своей жизнью и лишь жалела её. Их дочери сдружились, и частенько Марина приносила матери слова бабушки Ленки, будто обронённые случайно, и тогда она будто просыпалась от сна, в который добровольно себя отправила, острила, поругивалась. Марина не узнавала свою мать – та будто другой становилась.