Дом их был старый, хрущевский, серый, но внутри умудрялся сохранять и тепло, и добро. Вот и сейчас Марина успокоилась, стоило ей оказаться в квартире. Так ведь посмотришь на Веру, строгого доктора, сухую женщину, скрывающую колкий взгляд за стеклами очков, в белом халате на тощем теле, - и представится, что и дома у неё так же бело и пусто, и уныло. И пахнет лекарствами и дезинфицирующей жидкостью. Лекарствами и впрямь часто пахло. А вот по стерильной белизне - здесь бы ошибка закралась. Вера любила тепло, тянулась ко всему яркому, как тонкий чахлый росточек стремится впитать жизнь.
Потому и в квартире было солнечно и мягко: бежевые обои, песочного цвета занавески на окнах, жёлтые и оранжевые покрывала, напольное покрытие тёплого медового цвета. И сама Вера в мягком пушистом халате дома скрывала своё тощее тело. Хорошо, легко ей делалось на душе, гул людских голосов, который поселялся в её голове, пока она находилась на работе, дома отступал. Если и могла быть крепость, она находилась здесь, в посёлке, на третьем этаже пятиэтажного дома.
Но сейчас её домашнее счастье пошатнулось: нельзя ей волноваться, нельзя. А рядом дочь стоит, глядит на неё своими круглыми голубыми глазищами и врёт, врёт. Вера опять схватилась за голову, пошатнулась. Но цепкие руки Марины подхватили её, подвели к её большому мягкому креслу, опустили, и она утонула в нём.
Вера приоткрыла глаза сквозь зудящую головную боль, едва остановилась на лице дочери, взглянула сквозь не зашторенные ещё окна на ночное небо. На нём царила полная луна.
Глава 4
Утром выглянул новый день, яркий, солнечный. Птицы звонко пели, их голоса легко проникали в не проснувшуюся до сих пор квартиру, с улицы доносились едва слышные людские голоса.
Марина приоткрыла глаза, потерла их кулаками, перевернулась лицом к стене, на которой висел коврик с выбитым на нём рисунком: медвежата играли в лесу. Марина привычно поразглядывала каждого, заскользила по растрескавшейся коре деревьев, пересчитала их, остановила взгляд на вывернутом наружу огромном корне, дотронулась пальцами - под руками привычный мягкий ворс, вновь упрямо закрыла глаза, уткнувшись лбом в ковер на стене. Пусть их, птиц, голоса, утро это!
Но стоило ей закрыть глаза, как сквозь белесую густую дымку привиделось вчерашнее озеро и прекрасная девушка, сидящая на ветвях дерева, спускавшего свои гибкие густо облиственные ветви прямо в воду. Девушка сладким грудным голосом обращалась к ней:
- Одна я, скучаю. Принеси мне белую сорочку, будь добренькая.
Марина так и подскочила в постели, так и выпрыгнула из неё. Но ведь вся эта жуть осталась вчера, а может и вовсе приснилась! Ведь бывает так!
Она потянулась за тапками, которые затерялись где-то под кроватью, пошарила ногами. А ноги-то в синяках, колени побиты, руки и того хуже.
- Чёрт, чёрт, - пришлось согнуться в три погибели и выудить закинутые далеко под кровать тапки.
Марина пошлёпала в них в туалет, в ванной взглянула в зеркало на своё лицо. Далеко ей до той красавицы с будто бы светившейся изнутри кожей. Да и рожа побита, что уж там говорить, и на шее следы, - прятать придётся.
Мама уже на работе, вот и хорошо: не оправдываться, не ёжиться под тревожным осуждающим взглядом. Но что она, Марина, сделала, в конце концов? Разве в кино на летних каникулах запрещено сходить? А наткнуться на ненормальных средь бела дня – это великая случайность.
Марину пробила дрожь, стоило ей вспомнить тех двоих. Хватились ли их? И кто они, откуда? Надо будет к новостям прислушаться, газеты в киоске купить, просмотреть.
На кухне затарахтел холодильник, и Марина вспомнила, что не ела чуть ли не со вчерашнего утра. На столе, накрытые салфеткой, дожидались оладьи и варенье в розетке, и мед. Мама перед уходом приготовила: хорошая она, добрая, заботливая, только вид на себя строгий напускает.
Марина обмакнула мягкий, ещё тёплый оладушек в розетку с вареньем, зажевала, причмокивая. Она подняла на сиденье табуретки одну ногу, согнутую в колене. Так удобнее, а мама не видит, не одёргивает. Положила подбородок на колено, обхватила его руками, - так хорошо думается.
Раздался дверной звонок, и Марина вздрогнула, подскочила. Неужели нашли её из-за тех двоих? Кто увидел её? Она боялась пошевелиться, а сердце стучало так, будто находилось в самом горле.