Пока Ленка раздумывала над предательством родных, Марина разглядывала родной двор будто другими глазами, и до того мирным он ей виделся, что даже шумные дети успокаивали.
Размеренный скрип качелей сопровождал эту будничную летнюю жизнь, когда с самого утра уже жарко и лениво; взрослые заняты своими взрослыми делами, а дети весь день до того свободны и словно вдоволь напоены этим пряным летним воздухом, что и про еду забывают, пока не распахиваются окна, и оттуда, в густом запахе приготовленной еды, не выкрикивают их мамы.
Громко бьёт подъездная дверь, и лёгкая дымка, окутывающая Марину, развеивается. Невысокий коренастый мужчина в сопровождении мальчишки выбивается из мирной картины двора. Он идёт быстрым шагом, а хилый мальчик в очках едва поспевает за ним. Марина видит, как он старается угнаться за мужчиной, который то и дело покрикивает на него:
- Шевелись давай. Опаздываем на автобус.
Мальчик в отчаянной попытке угнаться перебирает хилыми ногами, спотыкается о бордюр и падает. Мужчина оборачивается на ходу, притормаживает, подходит к мальчишке, который торопится вскочить на ноги. Из одной из порванных штанин предательски выглядывает обнажённое разбитое колено. Мужчина хватает мальчика за шкирку и встряхивает, как кутёнка, над землёй, и Марина будто бы слышит, как трещит материя на вороте рубашки. Мальчик безвольно виснет, и мужчина поддаёт ему локтем и, вновь упавшего, нехотя, для острастки, касается и раскачивает ногой.
На втором этаже распахивается окно, и выглядывает женщина с худым измождённым лицом. Растрёпанные волосы выбиваются из повязанной вокруг головы косынки. Пронзительным дрожащим голосом она окрикивает:
- Коля, Коля…
А мужчина бормочет:
- Разоралась, дура.
Он уходит. А двор вдруг притихает, и детские крики будто смолкают, и краски теряют свою яркость, словно зыбкая пелена отчаяния накрывает этот кусочек беззаботной радости. Марина явственно ощущает эту перемену, она переводит взгляд на Ленку, но та по-прежнему сердится на своих родных, сидит, нахмурившись, и даже не смотрит в сторону мальчишки, который отчаянно содрогается от рыданий. Никто не смотрит на него. Распахнутое окно, где прежде виднелась женская фигура, теперь пустует, там темно.
Маринка поднимается и подходит к лежащему мальчишке. Конечно, она знает его, сталкивается на лестнице и во дворе. Он обычно один, испуган, будто зайчишка, и даже похож на него: большие круглые тревожные глаза, прикрытые стеклами массивных очков, которые кажутся огромными на его бледном заострённом лице, маленький рот всегда сомкнут, молчалив, но Марина уверена, что, заговори он, и покажутся крупные, как у кролика зубы. А зовут его Коля.
- Коля, - она присаживается около него, касается его рукой. Он плачет почти молча, но этот плач походит скорее на утробный вой, горький, идущий изнутри. Его тело очень горячее даже под тканью светлой праздничной рубашки, а короткие волосы взмокли от пота. Марина гладит его и чувствует, как он сжимается под её прикосновениями.
- Больно?
Он кивает и закрывает лицо локтем.
- Пойдём, я отведу тебя домой. Там мама ждёт.
Марина пытается его поднять, он тяжёлый, хотя и не сопротивляется, и натыкается на чьи-то руки. Она поднимает глаза: рядом Ленка. «Спохватилась-таки, злючка», - успокоено думает Марина. Вместе они поднимают мальчишку на ноги. Он ростом поменьше их и весь жалкий: из разбитой коленки сочится кровь, ладони и локти в ссадинах. Как у неё. И где-то в груди у Марины рождается ярость, готовность вступиться за мальчишку.
Квартиру открывает нестарая ещё женщина, но она смотрит на них затравленно и отрешенно, как и сын. Квартира такой же планировки, как у них с мамой, но как же здесь серо и прохладно. Быть может, оттого, что окна затеняют разросшиеся деревья. Но почему внутрь не доносятся оживлённые детские голоса c площадки? Здесь тихо, будто в мавзолее.
Девочки нерешительно мнутся на пороге, но их не приглашают внутрь, не угощают, как здесь принято. «Может они голодают», - почему-то думает Марина.
Они оставляют две худенькие молчаливые фигуры и возвращаются в оживлённый двор, наполненный теплом и светом.