емещать их элементы, наблюдая занятные констелляции, получающиеся при сём. В тот момент, когда вы их никогда и не испытывали. Как ваши. Как принадлежащие непосредственно вам. Потому что всё это, видите ли, из одного флакона. Коли тебе делиться нечем, так ты и изображаешь, словно нечто скрываешь. По причине либо недоступности младшему по дружбе (в силу его умственной хилости) богатства и сложности твоего внутреннего мира (зачем перед ним обнаруживать, всё равно не поймёт), либо, во случае втором, безусловного наличия священных норм. Они называются моральными. Ух! Мораль! Что вы, так сказать, знаете о морали! Или даже не так сказать. Но! Это ж намного легче, чем признаться, что тебе нечем делиться. Но хотя бы женой-то было бы всё-таки можно? Господи, да это ведь и вообще единственное, чем вы могли б! Коли больше у вас ничего нет. Куском хлеба, да женой. И то не делитесь. А больше с вас и взять нечего. Но это-то, и, причём, с обоюдною даже благодарностию, было бы можно! Ан нет. Жена-жена. Хули жена. Такой же кусок мяса, как и ты сам. Ебать тебя в сраку. Дорогой друг. Уж очень ты сложный. Не знаю, потому что не вижу, на каком уровне, на уровне мяса, которое вижу, простой. Знаешь, почему всё так? Потому что своё мясо ты мне не видеть позволить не можешь! Но зато можешь (попытаться) скрыть сам факт того, что у тебя ничего сверх него нет. Слава богу, хоть что-то ты можешь. Ибо, как сказал Монтень, «даже те рассуждения о дружбе, которые оставила нам древность, кажутся мне слишком бледными по сравнению с чувствами, которые я в себе ощущаю. Действительность здесь превосходит все наставления философии». Если ты откуда-то очень много не вынешь, то ты это никуда и не вложишь. Я имею в виду, конечно, не какое-то куда, а туда, куда надо. И даже не туда, куда надо, а туда, куда единственно надо. Потому что, конечно, между куда надо и куда единственно надо большая разница. Куда надо может быть чем-то промежуточным, то есть, надо, но не строго обязательно, надо, но и много куда надо, так что данный пункт можно без большой печали миновать (или в последовательности, или, даже, и полностью), заменив другим, который ничуть не менее (и не более, или в пределах не меняющего его качества флуктуаций) этого. А единственно куда надо, это 1. туда, где для человека конечное, то есть бесконечное уже не для человека, вложение в которое, как и само которое, ничем не заменишь, 2. и речь о том, как всё происходит на пути к нему. А очень много, это означает, что иначе подобное не достижимо. Очень много, это обнажить всё, что прячется от света, с целью скрыть свою ложь. Сначала своё, а потом и всё остальное. А поскольку ты подходишь к этой задаче, во всей её полноте, уже миновав первую ступень (своё), а иначе, такой, какая она есть, ты бы не мог её даже и обозначить, то остаётся остальное, увы. За что ты и подвергаешься критике тех, которых, ах, задеваешь, решая её. Соблюдать формы-нормы вежливости должен, за-ради всеобщего и, прежде всего, собственного, спокойствия, каждый, но никто никого не обязан уважать прежде, чем получит от него непроизвольные: спонтанные и естественные доказательства того, что он заслуживает уважения. А уж тем более, вставать перед этим вполне непрояснённым лицом (учитывая, что большинство людей хуй знает что) на колени. А уж тем более, даже и не перед этим конкретным хуй знает чем, а перед более чем хуй знает чем, то есть целой абстракцией: народом иль нацией. Это всё такой адской хуйнёй отдаёт, что посмотришь на каких-нибудь американцив чи европейцив, целыми футбольными командами и полицейскими отделениями валящихся пред черномазыми на колени, что об одном лишь и пожалеешь. Что черномазые их тут же в рот не ебут. Ну и, само собой, жопу. Куда без этого. И после сего не режут. А также их жён, подруг и детей. И вообще всех белых заодно, кроме тех, которые излагают некие соображения. Которые в данный момент подошли к концу. Потому что тема скудная, подлая и много ль тут ещё скажешь. Единственное, что на колени можно вставать, пожалуй, лишь перед правдой, её красотой. Но это было бы нескромно - вставать на колени перед самим собой. Скажу более, это бы даже некоей манией величия попахивало. Поэтому, друзья мои, не надо вообще вставать на колени. Иначе как с целью получить сексуальное удовольствие. Не знаю, может они таким способом получают?.. Куцее наслаждение, должен сказать. Так как недоведённое неграми до полной реализации. Только поэтому. Проклятые негры! Как и все, с пелёнок подразумевающие доброкачественность и полноценность себя, заслуживающего уважения. И безмятежно необеспокоенные в целой дальнейшей жизни это чем-либо подтверждать. Окромя игры желваками. Внутри своих, которые стоят перед неграми на коленях. О, умоляю, понимайте моих негров широко! Так же, как и американцев с европейцами. Иначе я расплачусь от вашего недопонимания. Русские и сингапурцы. Эссе о психологии. Мелкие, но меткие психологические замечания! Не пошли бы они на хуй. Также, как и крупные. Так же, как и ещё более крупные выводы, следующие из них. Ёбаные знатоки душевных тонкостей. Психология, это говно. Сказал я однажды. И не разочаровался. Потому что психология - это уловка. Какая на хуй психология. Если человек говно. Вот и вся психология. Эссе о психологии закончено. Я романтик, без сомнений. Их себе засуньте в зад. Если ж не без осложнений. Вам помочь я буду рад. Также - поводу наеться. Да вот эту песню спеть: Хочешь жить - умей вертеться, хочешь срать - умей кряхтеть. Не стесняйтеся меня! Все мы люди, чо там. Лишь сажайте зеленя, да детей раститя. Как Толстой, мой любимый писатель. Он был самый великий писатель. До меня. Друзей в жопу не ебут. Это придумали не друзья! Друзей в жопу не ебут? А куда их ебут? Да куда угодно! Куда им желательно! (Хоть жопа, естественно, в этом перечне не из последних.) А иначе какие ж это были б друзья?.. Это были бы, так.., какие-то посторонние люди. Которые, якобы, всё делают вместе, а главное, то есть ебутся - каждый на своей стороне. Это же была бы просто какая-то напрочь фальшивая хуйня! Короче, все, кто кого хочет ебать - пусть ебут друг друга! Тем более - друзья! Эти - в первую очередь! Кто тебе сказал, что ты писатель? А кто тебе сказал, что ты читатель? То, чего не понимают и никогда не поймут «молодые». Это то, в чём неизмеримое богатство «старости». У которой, как они считают, окромя дряблой кожи и трясущихся рук, ничего нет. А огромной улыбки подо всем этим они никогда не увидят. Так не будем же и объяснять им напрасно. Человек не только кончает посредством хуя, но и ссыт им. Кстати сказать. И не только ебётся в жопу, но и из её срёт. Что далеко не предел универсальности. Так как курица ещё более ладное существо. Так и я, когда еду за книгами, попутно покупаю еду или продлеваю лицензию охранника. И все мы следуем мудрым законам природы. Как называется редукционный механизм меж богом и нами. И как причастен богу тот, которому отчётлива мудрость полифункциональности. И то, что она - универсальный закон. Говорящий нам - стоит лишь вдуматься - о том, что не нужно много инструментов для разных дел, а, в пределе, достаточно одного. Каковой есть разум. Не жопа, увы, как мог бы подумать читатель, уже несколько знакомый со своеобразностями нашего мышления и письма. О, мой читатель! Несчастный ты мой человек! И за что тебе я? Хорошо хоть, что тебя нет. Для меня хорошо, не для тебя. Потому что где бы я был, если б ты был? Если б ты мог приблизиться ко мне? Ведь поскольку хоть на несколько сносное в этом наилучшем из возможных миров надеяться не приходится, надо признать, что не ты был бы там, где я, а я - там, где ты. То есть, не в стремительно и мощно входящем в твою жопу моём жизнеутверждающе пылающем хуе, а в тухло и нудно выползающем из неё, причём, без всякого посредничества с моей стороны, оно бы то ещё ладно!, твоём скучном тёплом говне. Каковое, если взять его строго буквально, надо сказать ещё золото рядом с тобой. Мой дорогой человек. Наверное поэтому у меня лучше всего и получается разговаривать с покойниками. Они, правда, и при жизни ничего не отвечали, но после смерти, по крайней мере, их молчание выглядит естественней. Настолько, что в нём я слышу намного больше, чем в их речах, пока они были, якобы, живы. Сегодня двадцатилетие со дня смерти моей жены. Которая разделила эту дату со Сталиным и Ахматовой. Как мне было не почтить подобными попутными размышлениями, пускай и столь разнородных, но по-своему, однако же, замечательных, своеобразных людей. Да никак было нельзя не почтить! Множество, множество плеоназмов. И прочих, словно бы сорняковых, фигур. Случаются и заимствования. Неужели я, кроме того, в столь знаменательный день не перескочу также на двадцать первую страницу? Да как не перескочить, поди перескочу. Надо просто писать всякую ерунду, как делают все остальные писатели, и перескочу. Оп-ля! И перескочил! Так, глядишь, и в ихий союз примут! Говорят, есть такой. Писатели-союзники! В ём. Единомышленники! Друзья-товарищи! Братья по перу! Перо большое, на всех хватает! Никто не в обиде! Как говорится: «Счастье даром и пусть никто не уйдёт обиженным!..» Кунаки! Акыны! Пьют кумыс! Кушают шашлык! Даром!! И никто вообще не уходит!! Хорошие, слушай, люди! Нехорошим бы даром не дали!! Жизнь справедлива! Ты людям и люди тебе! Люди тобой и ты людьми! Ты людей и люди тебя! Люди тебя, но ведь любя!! Ты людей, но ведь блядей?? Переделкино-пиздобзделкино! ЦДЛ!!! Где пиво пьёт милицанер. Интересно, что я этим хочу ска