ть чем-то промежуточным, то есть, надо, но не строго обязательно, надо, но и много куда надо, так что данный пункт можно без большой печали миновать (или в последовательности, или, даже, и полностью), заменив другим, который ничуть не менее (и не более, или в пределах не меняющего его качества флуктуаций) этого. А единственно куда надо, это 1. туда, где для человека конечное, то есть бесконечное уже не для человека, вложение в которое, как и само которое, ничем не заменишь, 2. и речь о том, как всё происходит на пути к нему. А очень много, это означает, что иначе подобное не достижимо. Очень много, это обнажить всё, что прячется от света, с целью скрыть свою ложь. Сначала своё, а потом и всё остальное. А поскольку ты подходишь к этой задаче, во всей её полноте, уже миновав первую ступень (своё), а иначе, такой, какая она есть, ты бы не мог её даже и обозначить, то остаётся остальное, увы. За что ты и подвергаешься критике тех, которых, ах, задеваешь, решая её. Соблюдать формы-нормы вежливости должен, за-ради всеобщего и, прежде всего, собственного, спокойствия, каждый, но никто никого не обязан уважать прежде, чем получит от него непроизвольные: спонтанные и естественные доказательства того, что он заслуживает уважения. А уж тем более, вставать перед этим вполне непрояснённым лицом (учитывая, что большинство людей хуй знает что) на колени. А уж тем более, даже и не перед этим конкретным хуй знает чем, а перед более чем хуй знает чем, то есть целой абстракцией: народом иль нацией. Это всё такой адской хуйнёй отдаёт, что посмотришь на каких-нибудь американцив чи европейцив, целыми футбольными командами и полицейскими отделениями валящихся пред черномазыми на колени, что об одном лишь и пожалеешь. Что черномазые их тут же в рот не ебут. Ну и, само собой, жопу. Куда без этого. И после сего не режут. А также их жён, подруг и детей. И вообще всех белых заодно, кроме тех, которые излагают некие соображения. Которые в данный момент подошли к концу. Потому что тема скудная, подлая и много ль тут ещё скажешь. Единственное, что на колени можно вставать, пожалуй, лишь перед правдой, её красотой. Но это было бы нескромно - вставать на колени перед самим собой. Скажу более, это бы даже некоей манией величия попахивало. Поэтому, друзья мои, не надо вообще вставать на колени. Иначе как с целью получить сексуальное удовольствие. Не знаю, может они таким способом получают?.. Куцее наслаждение, должен сказать. Так как недоведённое неграми до полной реализации. Только поэтому. Проклятые негры! Как и все, с пелёнок подразумевающие доброкачественность и полноценность себя, заслуживающего уважения. И безмятежно необеспокоенные в целой дальнейшей жизни это чем-либо подтверждать. Окромя игры желваками. Внутри своих, которые стоят перед неграми на коленях. О, умоляю, понимайте моих негров широко! Так же, как и американцев с европейцами. Иначе я расплачусь от вашего недопонимания. Русские и сингапурцы. Эссе о психологии. Мелкие, но меткие психологические замечания! Не пошли бы они на хуй. Также, как и крупные. Так же, как и ещё более крупные выводы, следующие из них. Ёбаные знатоки душевных тонкостей. Психология, это говно. Сказал я однажды. И не разочаровался. Потому что психология - это уловка. Какая на хуй психология. Если человек говно. Вот и вся психология. Эссе о психологии закончено. Я романтик, без сомнений. Их себе засуньте в зад. Если ж не без осложнений. Вам помочь я буду рад. Также - поводу наеться. Да вот эту песню спеть: Хочешь жить - умей вертеться, хочешь срать - умей кряхтеть. Не стесняйтеся меня! Все мы люди, чо там. Лишь сажайте зеленя, да детей раститя. Как Толстой, мой любимый писатель. Он был самый великий писатель. До меня. Друзей в жопу не ебут. Это придумали не друзья! Друзей в жопу не ебут? А куда их ебут? Да куда угодно! Куда им желательно! (Хоть жопа, естественно, в этом перечне не из последних.) А иначе какие ж это были б друзья?.. Это были бы, так.., какие-то посторонние люди. Которые, якобы, всё делают вместе, а главное, то есть ебутся - каждый на своей стороне. Это же была бы просто какая-то напрочь фальшивая хуйня! Короче, все, кто кого хочет ебать - пусть ебут друг друга! Тем более - друзья! Эти - в первую очередь! Кто тебе сказал, что ты писатель? А кто тебе сказал, что ты читатель? То, чего не понимают и никогда не поймут «молодые». Это то, в чём неизмеримое богатство «старости». У которой, как они считают, окромя дряблой кожи и трясущихся рук, ничего нет. А огромной улыбки подо всем этим они никогда не увидят. Так не будем же и объяснять им напрасно. Человек не только кончает посредством хуя, но и ссыт им. Кстати сказать. И не только ебётся в жопу, но и из её срёт. Что далеко не предел универсальности. Так как курица ещё более ладное существо. Так и я, когда еду за книгами, попутно покупаю еду или продлеваю лицензию охранника. И все мы следуем мудрым законам природы. Как называется редукционный механизм меж богом и нами. И как причастен богу тот, которому отчётлива мудрость полифункциональности. И то, что она - универсальный закон. Говорящий нам - стоит лишь вдуматься - о том, что не нужно много инструментов для разных дел, а, в пределе, достаточно одного. Каковой есть разум. Не жопа, увы, как мог бы подумать читатель, уже несколько знакомый со своеобразностями нашего мышления и письма. О, мой читатель! Несчастный ты мой человек! И за что тебе я? Хорошо хоть, что тебя нет. Для меня хорошо, не для тебя. Потому что где бы я был, если б ты был? Если б ты мог приблизиться ко мне? Ведь поскольку хоть на несколько сносное в этом наилучшем из возможных миров надеяться не приходится, надо признать, что не ты был бы там, где я, а я - там, где ты. То есть, не в стремительно и мощно входящем в твою жопу моём жизнеутверждающе пылающем хуе, а в тухло и нудно выползающем из неё, причём, без всякого посредничества с моей стороны, оно бы то ещё ладно!, твоём скучном тёплом говне. Каковое, если взять его строго буквально, надо сказать ещё золото рядом с тобой. Мой дорогой человек. Наверное поэтому у меня лучше всего и получается разговаривать с покойниками. Они, правда, и при жизни ничего не отвечали, но после смерти, по крайней мере, их молчание выглядит естественней. Настолько, что в нём я слышу намного больше, чем в их речах, пока они были, якобы, живы. Сегодня двадцатилетие со дня смерти моей жены. Которая разделила эту дату со Сталиным и Ахматовой. Как мне было не почтить подобными попутными размышлениями, пускай и столь разнородных, но по-своему, однако же, замечательных, своеобразных людей. Да никак было нельзя не почтить! Множество, множество плеоназмов. И прочих, словно бы сорняковых, фигур. Случаются и заимствования. Неужели я, кроме того, в столь знаменательный день не перескочу также на двадцать первую страницу? Да как не перескочить, поди перескочу. Надо просто писать всякую ерунду, как делают все остальные писатели, и перескочу. Оп-ля! И перескочил! Так, глядишь, и в ихий союз примут! Говорят, есть такой. Писатели-союзники! В ём. Единомышленники! Друзья-товарищи! Братья по перу! Перо большое, на всех хватает! Никто не в обиде! Как говорится: «Счастье даром и пусть никто не уйдёт обиженным!..» Кунаки! Акыны! Пьют кумыс! Кушают шашлык! Даром!! И никто вообще не уходит!! Хорошие, слушай, люди! Нехорошим бы даром не дали!! Жизнь справедлива! Ты людям и люди тебе! Люди тобой и ты людьми! Ты людей и люди тебя! Люди тебя, но ведь любя!! Ты людей, но ведь блядей?? Переделкино-пиздобзделкино! ЦДЛ!!! Где пиво пьёт милицанер. Интересно, что я этим хочу сказать? А хуй его знает. Разве всегда надо знать, что хочешь сказать? Надо знать, что хочешь сказать, а не что хочешь. Что хочешь выяснится в процессе говорения. Если уже хочешь, значит есть что. Беда лишь в том, что точно так же рассуждают все графоманы. Которым тоже, наверно, есть что. Какой-нибудь маленький кусочек честной мышиной правды! Да они нело́вки. А которые ловки, их шашлык не обойдёт. Слава богу, большинству из них путь и к кумысу не заказан. Мне первые больше по-сердцу. Странно ль это или закономерно - для человека с чистой душой? Единственный грех которого, да и то лишь потому, что вы так считаете, состоит в том, что он систематически ебёт всех вас в жопу! Но ведь это для пользы дела, братья мои. Любое, самое горькое одиночество лучше разбавления его друзьями, которым скучен Пруст. Что называется, к предыдущему. Нет ничего более жалкого на всём белом свете, чем арифметические правдолюбцы. То, что я делаю, выше поэзии. Даже лучшая поэзия кокетлива. Форма диктует ей условия. Под что бы она не пряталась и казалась. Так же, как и ожидания любителей поэзии, знатоков-критиков и менторов-патронов. Друзей, блядей. Которые слишком часто лучше друзей. Я не кокетлив. Потому что я не завишу от формы и чьих бы то ни было ожиданий. Но лишь от естественным образом подразумеваемой соразмерности (бо́льшая часть которой навсегда останется скрытой даже от самых проницательных и доброжелательных соседей по месту пребывания автора). Понимания полного ничтожества чрезмерно большого количества жизней. И желания никоим образом собою не увеличивать ещё это число. Что, наверное, всё-таки лишь некий, маскирующийся под совестливость довесок излишних опасений. Подобный просьбе не пронести чашу мимо, несмотря на наличие знания о том, что чаша мимо не будет пронесена. Письмо другу. Мнения «друзей» «друг» о «друге», совсем не смотря на абсолютную разницу позиций по вс