кичатся. И которые от правды поэтому также далее всех. Формальности вишь для них самое важное. А разве откровение это нечто формальное? Так как же оно может случиться с пустотой, которая сидит внутри скорлупы? Разве пустота взыскует, труждается, обременена? Разве для неё сказано Прiиди́те ко Мнѣ́ вси́ тружда́ющiися и обремене́н-нiи, и А́зъ упоко́ю вы́? Разве она уже, сама собой, не упокоена? И хоть и упокоена она покоем никогда не жившего покойника, но ведь ей больше не надо! Разве ей надо Вся́ Мнѣ́ пре́дана су́ть Отце́мъ Мо¬и́мъ: и никто́же зна́етъ Сы́на, то́кмо Оте́цъ: ни Отца́ кто́ зна́етъ, то́кмо Сы́нъ, и ему́же а́ще во́литъ Сы́нъ от¬кры́ти? Разве ей надо воз¬ми́те и́го Мое́ на себе́ и научи́теся от¬ Мене́, я́ко кро́токъ е́смь и смире́нъ се́рдцемъ: и обря́щете поко́й душа́мъ ва́шымъ? А что ей покой обретать, коли он с ней изначально? И разве у неё есть душа? Которой что бы то ни было надо обретать? И поймёт ли она, отчего иго - благо, а бремя - легко? Она лишь будет знать всегда, что лучше вообще без всякого бремени! Как с ней было всегда и как с ней всегда будет. Достаточно для этого быть лишь словом. И ничем, на что бы указывало оно. «Те, кто вопреки моему мнению о себе имеют обыкновение утверждать, будто то, что я в своей натуре называю искренностью, простотою и непосредственностью, на самом деле - ловкость и тонкая хитрость и что мне свойственны скорее благоразумие, чем доброта, скорее притворство, чем естественность, скорее умение удачно рассчитывать, чем удачливость, - не столько бесчестят меня, сколько оказывают мне честь.» - Это просто рациональность: какой смысл распинаться пред пустотой или давать ей знать, что считаешь её таковой? «Но они, разумеется, считают меня чересчур уж хитрым, и того, кто понаблюдал бы за мной вблизи, я охотно признаю победителем, если он не вынужден будет признать, что вся их мудрость не может предложить ни одного правила, которое научило бы воссоздавать такую же естественную походку и сохранять такую же непринужденность и беспечную внешность - всегда одинаковую и невозмутимую на дорогах столь разнообразных и извилистых; если он не признает также, что все их старания и уловки не сумеют научить их тому же.» - Эта естественность проистекает от постоянного взаимодействия с истиной, но не «людьми»: пускай «люди» считают, что тот, кто её столь естественно проявляет, проявляет её по отношению к ним, и, следовательно, человек «хороший». Так безопасней для «хорошего» человека и вообще единственный способ, находясь среди «людей», делать дело человека. Не надо даже прятать от них своих занятий: при постоянной доброжелательности по отношению к ним и, вместе с тем, достаточно экспрессивно, периодически, обнаруживаемой приверженности их скудоумным обычаям и нормам, максимум что они сделают, это совместно успокоются на том, что «он» «не без странностей». «Но человек хороший.» «А кто без странностей?» «У всех есть свои странности.» «Даже и странно ведь было бы, если б у кого-то уж вот прям совсем не было странностей!» Эх вы мои зверушки. Ничуть не прощаемые мною. Потому что были замыслены другими. И что совместно замылили. Цепляяся друг за друга и друг на друга карабкаясь. Карабкаться-то вы, положим, карабкаетесь… Да разве туда? Где можно лишь быть или не быть. А если вас там изначально нет? Так не не хуй ли и пытаться? И таким вот образом быть или не быть и нет вопроса. Так как вас и уже нет, да и никогда и не было. Да и никогда и не будет. Так как то, что есть, оно уже есть. «Фанатизм - это страсть к истине, доведённая до воспалённо-болезненного состояния. Вот почему фанатизм - и религиозный, и партийный, и спортивный - всегда противостоит подлинной культуре…» Говорит писатель Евсеев. Страсть к спортивной истине. Как оно вам? Которых нет. То есть, подлинная культура - это когда есть спокойное, вдумчивое рассмотрение спортивной истины. Ну там или партийной. Или под каким углом затачивать коньки. Главное, чтоб без болезненной страсти. К истине. Затачивания коньков. Всё так. Дураков на Руси немеряно. Другие страны меня меньше интересуют. Я патриот. А чё? Спокойный, вдумчивый такой патриот. Не фанатик. Истиной надо жить. Истиной надо быть. И идти к ней внутри неё самой, а не откуда-то извне. Это и есть истина. Мой драгоценный писатель Евсеев. Также как и все прочие драгоценные писатели Евсеевы. Которые, изнутри себя самих ходят к заточке коньков. Включая данный процесс в сферу подлинной культуры. Писатель Евсеев знает, что такое подлинная культура. Правда, при этом не знает, что такое Хайдеггер. Иначе бы он обратил взор на этимологию слова подлинный. И тогда уже поосторожней откровенничал об уравномеренной страсти. «…уж как Фёдор Михайлович поносил поляков! Однако немалое их число летит и летит, как мотыльки на огонь, на пылающий фонарь его и сейчас работающего мозга…» Уж как я поношу Евсеева! Однако Евсеев ничуть не перестаёт озадачивать также и мой мозг, причём совершенно одновременно с тем, как до сих пор работающий мозг Фёдора Михайловича приманивает польских мотыльков, летящих на его пылающий фонарь. Такая, друзья мои, соразмеренность во всём! Соразмеренность и гармония! Евсеев, Фёдор Михайлович и я! Чего ещё пожелать! Нужен ли здесь кто-то ещё! Нет! И ещё раз нет! Никто здесь больше не нужен! А и более того - кое-кого можно бы даже и исключить! А именно - Фёдора Михайловича и меня! Потому что не хуй тут нам делать. Правда, Фёдор Михайлович? Да! Отвечает мне он. И я сразу же понимаю, что и на этот раз он меня ничуть не разочаровал. Да и в самом деле. Возьмём даже какое-нибудь говно. То есть, «обычного» «человека». Который (-ое) говорит. Кто тебе сказал, что ты великий писатель. И ничего не ответим ему. Потому что он меня тоже ничуть не разочаровал. (Ах, что-то ничто меня в последнее время не разочаровывает! Не могу, правда, сказать, что очаровывает как-то особенно. Но хоть не разочаровывает. И то ладно.) Наверное, он читает великих писателей. Наверное, он понимает великих писателей. Потому что любит родную литературу. Потому что понимает мировую культуру. Так как имеет призвание ко всему этому. А, тем самым, и инструменты об этом судить. Наверное, поэтому, он и сам, грешным делом, великий писатель. И вот, с высоты этой-то позиции он мне и говорит: «Кто тебе сказал, что ты ТОЖЕ великий писатель!!?» А мне ведь и в самом деле - никто не сказал. Вы принимаете существование мира как данность. Вы действуете в нём (внутри него), и вас это устраивает, у вас не возникает вопросов о том, что вы лишь куклы, включённые в чью-то игру. Даже если это что-то безличность. И это есть главное доказательство того, что вы только животные. Куклы-животные. Живые куклы. Но уже одна только эстетическая сторона моего существа не позволяет мне причинять вам страдания с целью получения от этого удовольствия. Мне всегда было отвратительно это ещё более, чем вы сами. Я и в детстве никогда животных не мучил. Потому что даже кукла, если она живая, должна вызывать сострадание. Что с того, что сама она не понимает своего положения. Зато есть тот, кто хорошо его понимает. Есть тот, кто хорошо понимает положение абрамовича. И поэтому будет искать самую живую из кукл на помойке. О да! Он - тот, кто наконец принял буквально завет Хайяма «лучше будь один». Грустно только, что шансов и на помойке обнаружить нечто скрипя зубами приемлемое не густо. Хоть и несравненно больше конечно, чем на сверкающей яхте в средиземном море. И всё равно до ужаса мало. До ужаса мало. И это уже… мы знаем, чьё положение. Кто в мире подлинно одинок? Кто создал мир. И, претерпевая время, не помнит об этом. Хорошо ещё хоть, что попутно он не отобрал у себя возможности наслаждаться временем, прозревая сквозь него вечность, с которой до времени разлучён, а не только страдать, прозревая. Потому что, как говорится, на хуй мне ваши страдания. Когда и своих хватает. Как я всё это сделал. А потому что до меня было что-то ещё. Мои возможности. И когда я понял, что они у меня есть, я их реализовал. Вот теперь есть всё, что есть. То есть, по сути меньше, чем было до тех пор, пока ничего не было. Но.. разнообразней что ли. Глупей и занятней. Точно ваш один писатель сказал: постигши мудрость - решил рассмотреть глупость. Парадигма. Не только, в том числе, для людей. Нет ли в ней наконец исхода из одиночества. Все мы падаем. И я тоже упал в мир. Чтобы потом, спохватившись, попытаться извлечь себя из него с помощью сына моего внутриутробного. То есть, лишь одни глупости я и делаю. Одними покрывая другие. Но иначе бы было хорошо в достаточной степени для того, чтоб не желать лучшего. Чёрт его знает. Я ведь и сам не знаю. Жизнь это эксперимент познающего. Отец породил детей. Но отец не властен над ними. Теперь они сами в каком-то смысле отцы. Не друг друга, о нет, но чего-то большего. Приглядимся к некоторым из них. Глупость правит миром. Значит, князь мира глуп. Такой парадоксальный для глупцов вывод. Которые ни за что с ним не согласятся. Так как им приятно считать себя, вслед за ним, умными. Хотя, зачастую, и вовсе не кончамшими институтов. (Есть и такие, кроме кончамших.) Они придают этому слишком большое значение. Не желающие знать правду. А потому и все свои в том числе так сказать подвиги вершащие из извне себе внушённых соображений. И лишь крайне нечасто эти подвиги совпадают с правдой. Но то, что они с ней совпадают, опять же, не заслуга тех, которые их вершат. Но случая. Я знаю также что мне могут сказать по