и наследуемая черта, нейрофизиологические области, участки в мозге, неотъемлемая часть человеческой натуры, когнитивная функция, эволюционная адаптация, которая искажает реальность для того чтобы наш вид выжил, веря в эти сказочные понятия, и таким образом отрицая действительность. Осознание неизбежной смерти отнимает у человечества способность эффективно выживать, вкупе с нашей способностью предвидения и планирования будущего, в сочетании с функцией тревоги.» В общем (заметьте, даже не «вообщем») суть книжонки (в сём эксцерпте) передана верно. И, возможно, как она передана, так она и есть. Лишь остаётся вопрос: А способность человека мыслить, это тоже «не более чем генетически наследуемая черта, нейрофизиологические области, участки в мозге, неотъемлемая часть человеческой натуры, когнитивная функция, эволюционная адаптация, которая искажает реальность для того чтобы...»? Или эта способность, быть может, есть нечто донельзя скромное из самой центральной сути реальности? И не унаследована? А выработана, т.е., вытребована? Или, что то же самое, унаследована по другой линии? То есть, не биологически? И именно поэтому столь малое число людей мыслят? Так как хорошего не может быть много? Ведь если атеист ещё хотя бы имеет представление о ему не присущих представлениях о боге, то не мыслящий человек представлений о ему не присущем мышлении вообще не имеет! А если бы имел, то понял бы, что помимо способности объяснять манную кашу с малиновым вареньем благоволением божьим (что генетически запрограммировано), есть ещё и полная неспособность объяснять сущее с помощью человеческого разумения… А, стало быть, в свете сего неизбежно предположение о существовании какого-то бесконечно бо́льшего и качественно иного разумения (посредством которого, очевидно, и был проявлен (выработан, т.е., вытребован) весь этот мир (вместе с человеком, с генетически присущими ему приятными заблуждениями)… Либо всё игра дьявола. Разумение которого, тем не менее, тоже, очевидным образом, превышает человеческое. В любом случае, речь не о боге или дьяволе, а о разумении. Человеческом и бесконечно оного бо́льшем. Качественно ином. Ибо пока человек не дошёл до соображения, что всё есть, а объяснить этот факт с помощью собственных потуг у него возможности нет, он может, конечно, рассуждать о чём угодно, в том числе и о включённой в башку каждого способности утешаться фантастической чепухой, необходимой для выживания, но то, что всё это происходит, то ведь происходит-то оно в чём-то, где-то, а вот это что-то, где-то, во всём его чудовищно невозможном воплощении, как объяснить? А объяснить иначе никак нельзя, как только предположив существование причины для всего того, что человеку объяснить нельзя. У всего есть отец. И у сущего есть отец. И не важно какой. А важно, что есть. И вот это по настоящему важно, а всё остальное, вкупе со всякими подобными книжонками, сущая дребедень. В восемьдесят-то, наверное, уже будет поздновато, но вот если б он вынырнул до 70-ти! Настоящий друг! Что в мире может быть лучше! Человек мягкий, изящный, глубокий и злой! Такой же, как я. Исходящий во всех своих движениях из соображений добра. Который, когда надо будет человеку отрезать ногу без наркоза, отрежет её. А когда будет надо с тою же целью отрезать голову, отрежет и голову. Чтобы спасти хозяев ног и голов естественно, для чего ещё, не для того же, чтоб погубить. А без наркоза - потому что не всегда же есть наркоз (а спасать-то надо!), ну и потому ещё, что почти никогда здесь наркоз и не нужен. Это ж не какие-то там буквальные телесные ампутации. Это удаление всякого сросшегося с человеком намертво говна, которое он считает при этом ещё лучшей частью себя, но отнюдь не тем, что ему должно быть значительно инородно. Всякие вот эти утехи по приобретению жизненных благ и ускорению пульса и разгорячению щщёк в связи с сём. А не в связи с мыслию, что ты сын неведомого нечто, но ты сын, ты не безроден, а стало быть имеешь право рассчитывать на наследство. Так как он вообще не понимает, о чём идёт речь. Поэтому, если с наркозом, так ни черта ж и не поймёт. Потому что ничего не почувствует. А надо, чтоб почувствовал. Понимание приходит только через чувство. Кто такой настоящий друг? Это не мудак. Так где ж его взять! Не выращивать же его как цветок на подоконнике. Он уже сам по себе должен быть. Наверное есть где-то. Сидит, как и я, на кладбище, пьёт водку. Да только без меня. Александр Великий, который из безмерного восхищения искусством художника, царственно снизойдя к его страданиям из-за любви к (любимой, быть может, не менее и собою самим) прекрасной женщине, подарил её Апеллесу, и Пётр Великий, который, предварительно вдоволь его измучив, посадил на кол майора Глебова, любящего его бывшую и ему самому никогда не нужную жену. Которую и заставил при этом смотреть на все отвратительные мучения ею любимого мужчины. Оба Великих. Рассмотрение каковых перпендикулярей лишь в очередной раз приводит мне на память гениальнейшее и бесспорнейшее из моих наблюдений: пидарас не тот, кто даёт в жопу, а тот, кто поступает как пидарас. И вот этих последних намного больше. С Александрами, увы, как тогда, так и сейчас, недобор. Особенно, конечно, сейчас. Когда честны одни импрезы и девизы. Вне попыток соображений об их чему-либо соответствии. То есть, я сторонник традиционных взглядов на всю эту хуйню. Что это, то есть, именно она. Хуйня. Маленькая девочка с хриплым голосом и разболтанными манерами уже вполне состоявшейся в недалёком будущем бляди. И мама рядом. Вполне состоявшаяся. И в жизни, и в смерти, деревья, преимущественно, благоухают. В отличие от так называемых сами знаете кого. Мне приснилось, что я ебал молодую тигрицу. Причём, лицом к лицу. И меня более всего удивляла её деликатность. Поскольку, несмотря на очевидным образом ею испытываемое удовольствие, она покусывала меня аккуратно. Я пришёл домой и с не меньшим удовольствием выебал... Ну, кто там обычно у нас сидит дома. Видимо, домового. Подумав при этом: да, действительно, хорошие женщины все похожи. Даже если тигрицы ластятся, а царапаются значительно более слабые лисицы. «Когда грех совершает человек возвышенной души, он возносит этот грех так высоко, что почти преображает его природу. Когда, напротив, человек заурядный творит добро, он умаляет, принижает, опошляет его до такой степени, что от него остается лишь видимость.» Всё хорошо в этом высказывании Жуандо. Кроме того, что человек возвышенной души не совершает (потому, что он его не может хотеть) греха. А сказать так, как это сделал данный писатель, имея в виду именно то, что он имел в виду, это почти то же самое, что винить действие, то есть, допустим (если постараться держаться ближе к подразумеваемым обстоятельствам), пенетрацию, вне зависимости от определяющих её обстоятельств: то есть, когда, как, и почему в одном случае это не только можно, но и до́лжно, а в другом - нет. Само действие не может подлежать моральной оценке, так как оно нейтрально по отношению к любым системам координат. А как и когда, до́лжно или нет - в этом плане человек возвышенной души против неё не погрешит: это означало бы утратить всё: перестать быть собой, то есть, перестать быть. Тут приходит на память песня о том, что самоубийство тела ничто рядом с самоубийством души. И о том, что её поют сто пятьдесят тысяч лет. Все кому не лень. Вместо того, чтоб однажды поставить её текст в предельный контекст. Который бы гласил. Что одно и то же действие даже с учётом обстоятельств можно или нет, как, когда и куда, но без учёта того, кто именно производит подобный учёт - вычёркивает напрочь осмысленность, а вместе с ней и целесообразность, а вместе с тем и добротворность данного действия. Потому, в последнем пределе, что у червя и бога разный учёт. И мы возвращаемся к главному вопросу: что есть грех? И мы отвечаем на него: грех есть безмыслие совершающего любое действие. Особенно же то, в которое, через достаточное для его совершения волевое усилие инициатора, вовлечён некто, участие которого в этом действии и делает его тем, без чего оно не может быть тем, что оно есть. То есть, в случае безмыслия инициатора - страданием для одного, и «удовольствием» для другого. Грех, в данном случае, односторонен. То есть, он - лишь для одной из сторон. Счастье же многосторонне. Если и когда мы имеем в виду какие-либо отношения в них участвующих существ. Но посмотри на совсем одинокого человека, который понимает, что то, что делает он - не сделает никто и потому он должен делать (то есть, уже сделал, как считает Аристотель. И здесь уже Аристотель. Всерьёз.) это, - разве он одинок? И почему же в таком случае ему, неотвратимо ведающему, что есть благо, не трахнуть порою в жопу того-другого из негусто окружающих его хороших людей, даже если среди них и затешется порою некто, ещё даже и не знающий, насколько он хорош? Да нипочему! Ведь разве это грех? В то время, когда грех - как раз этого не сделать! Как, этого однажды не сделав, это и сделал некий долбоёб. Чем полностью аннулировал все результаты своей хвалёной майевтики и пропедевтики. Чему ты можешь научить прекрасного юношу, который безрезультатно открывает навстречу тебе свой изящный трепещущий анус, если ты даже не хочешь или не можешь в него войти? Да ничему! Чему может научить тот, кто не понимает в чём цвет, смысл и последнее усилие счастья? Что не за земными лишь пределами бескон