Сигюн шесть, солнце уже село, и ее привлекает топающий звук копыт. Она бежит к двери, чтобы выглянуть на улицу, пока родители заняты в другой части дома. Может быть, она сможет увидеть Дикую Охоту одним глазком? Ее отец еле успевает захлопнуть дверь прямо перед маленьким носом, ругая дочь бранными словами. «Еле», потому что Сигюн видит. Темные пронзительные глаза и кривую улыбку.
Сигюн семь, когда в тринадцатую ночь Йоля ей удается ступить за порог. И на той стороне ее встречает усмешка. Все те же темные глаза, на дне которых плещется пламя. Она говорит, что ее зовут Сигюн, а в ответ получает бархатистый смех вместо имени. Это не очень вежливо, и она хмурится, чем еще больше забавляет бога. Он поднимает ее на руки, заглядывая в детское личико с высоты огромного роста и сладко тянет, искоса бросая взор на ее родителей в дверях:
— Вы только посмотрите… Любопытство сгубило кошку.
Они падают ему в ноги и слезно молят не убивать их дочь. Хотя бы сейчас. Локи говорит, что это бессмыслица, ведь «когда-нибудь» все равно придется платить по счетам. Смертные предлагают ему в обмен свои жизни. Но в чем смысл менять одну смертную жизнь на другую? Две старые на одну молодую? Нет. Он не хочет. Локи нравится его улов. Но все же с одним он соглашается: пусть живет. Пока. Ему интересно, что вырастет из его маленькой любопытной смертной.
Сигюн восемь, ее родители в страхе переезжают в другую деревню (как будто это сможет скрыть помеченную богом от его глаз) и в Йоль не отходят ни на шаг. Это мало чем помогает. Локи может наблюдать за своей зверушкой из пламени, шептать нечто упоительное, интриговать детское сознание и урчать треском поленьев от восторга в детских глазах, когда Сигюн сует ладошку в огонь и с удивлением замечает: тот не жжется.
Сигюн девять, и десять, и одиннадцать, и двенадцать, и тринадцать. И она все так же видит пронзительные глаза в огне. И тот все так же не жжется. Все так же нашептывает ей по ночам.
Сигюн четырнадцать, когда по просьбе родителей старая ведьма, живущая на горе, выцарапывает на молодом предплечье руны. И Сигюн забывает. Все. Она больше не замечает в огне глаз. Не слышит шепот.
Локи больше не может выследить свою смертную зверушку в Мидгарде. И он злится. Сигюн догадывается, потому что в тот год было очень много пожаров. Неестественно много.
И вот сейчас она снова оказалась вне дома в самую длинную ночь в году. И снова попалась в цепкие лапы Богу Коварства. Теперь она понимает сквозящую из его уст иронию.
Сигюн поднимает нетвердый взгляд на Локи и сглатывает. Эти глаза. Те самые, что смотрели на нее из камина и пламени лучины. Темные, колючие, прожигающие своей интенсивностью до костей. Она видела их так часто. Не удивительно, что проблески прошлого пробились даже сквозь наложенную ведьмой печать. В детстве они казались ей игривыми. Сейчас Сигюн может сказать, что это игра больная, кровожадная, пошлая. Сигюн может проследить в них те жадность, насмешку и азарт, что не рассмотрела, будучи ребенком. Но теперь она повзрослела. Ее научили тому, что хорошо, а что плохо. И что значит опасность.
Локи источает опасность.
Два раза попасть в один капкан. Какая же Сигюн… дура.
— Вспомнила? — издевается он.
— Да…
С сухим ответом захлестнувший их огонь исчезает. Низина вновь погружается в ночь без яркого источника света.
— Ты… ты ждал меня за порогом… — едва слышно произносит Сигюн, и Локи изгибает брови, как бы говоря: «Да. И?» — Ты знал, что я выйду, — в ней поднимается злость. — Скольких людей ты так выманил? Ради…
Ради чего? Боги убивают нарушивших запрет, не искушают. Но это иной бог. Вот в чем разница. Сигюн просто не повезло.
— Я Бог Коварства, милая, — игриво оправдывает себя Локи. — Это то, что я делаю. Обманываю, склоняю на неверную сторону. Играю на ваших смертных слабостях, — шепчет он ей на ухо с усмешкой.
И Сигюн вздрагивает от опалившего кожу жара дыхания. Щеки вспыхивают. Слабостях.
— И ты всех убил? Кого выманил?
— Всех, — улыбается он, заглядывая ей в лицо.
Такой затягивающий глубоко в бушующее внутри пламя взгляд, что перехватывает дыхание. Не удивительно, что Сигюн попалась на эту уловку. Один раз взглянешь — уже не забыть.
— Почему не меня?.. — с замиранием сердца спрашивает она.
Локи склоняет голову вбок.
— Признаться, мне впервые попался такой… маленький и смелый улов, — его речь насмешливая, но сладкая и убаюкивающая. Сигюн вспоминает трескучий шепот, помогающий заснуть, и ее невольно пробирает дрожь. — И вот сейчас ты снова дерзишь мне, — ухмыляется он. — Право, моя милая Сигюн, я серьезно не знаю, что с тобой делать.
Она было открывает рот, но Локи перебивает ее:
— О, только не надо просить отпустить тебя. Не разочаровывай меня. Раньше времени.
— Почему ты думаешь, что я разочарую тебя? — это бьет по ее самолюбию.
— Ты смертная, — снисходительно хмыкает он. — Рано или поздно ваш запал угасает, вы становитесь скучными. А в конце вы умираете.
— А боги нет?
— Да, — с гордым смешком соглашается Локи. — Но мы не умираем. Ну… по крайней мере не так скоро.
Сигюн хмурится. На вид ему тридцать…
— Сколько тебе лет? — внезапно спрашивает она и тут же прикусывает язык.
Локи смеется.
— Ты могла бы стать Богиней Любопытства, милая. Ох уж этот твой длинный нос…
— Но я смертная, — напоминает ему Сигюн.
— Но ты смертная, — соглашается он.
Локи хмыкает, серьезно задумавшись над внезапно поразившей голову гениальной идеей. Сможет ли это вывести из равновесия его побратима достаточно сильно?..
Локи проводит рукой вверх по вжавшемуся животу и вынуждает Сигюн подавиться воздухом и задрожать, скользя по груди. Он внутренне наслаждается бьющейся жилкой на тонкой шее и густым румянцем, протянувшимся до ушей. Большой палец поднимает подбородок вверх и очерчивает линию скулы. Губы Сигюн соблазнительно приоткрыты, выдыхают теплый пар и дрожат. Глаза распахнуты в непонимании. Восхитительная реакция! Но, в конце концов, чего он ожидал, девчонке всего-лишь семнадцать…
— Ты смертная… — медленно повторяет Локи, и его рот изгибается в коварный оскал. — Как насчет исправить это?
Самая последняя ночь в году — самая опасная ночь в году. Все, что сказано в эту ночь, все, что обещано в эту ночь, имеет особую силу.
И Локи делает это. Обещает.