- Когда-то ходил, - пожал плечами Алесич, не понимая, куда клонит мастер.
- Я сразу, как кончим бурить, беру отпуск - и по грибы. Ради грибов каждую осень иду в отпуск. Мне не надо ни моря, ни гор - грибы! А какой воздух в лесу! Чистота, тишина... Вы хоть и недавно у нас, не заработали еще отпуска, но могу вам его оформить. Поживете у матери, походите за грибами. Свои дела решите. Ждать отпуска недолго, может, с неделю. Не больше. Через месяц поедем вместе на новую буровую. Разве плохая у нас бригада? С такими молодцами...
- Вы видели мое заявление? - спросил Алесич.
- Что заявление? Заявление - бумажка... Я, Андреевич, серьезно. Вы прирожденный буровик. Я присматривался к вам. Золотые руки. И голова. Не хочется отпускать вас. Честно. Вы не то что умеете работать, вы работаете так, что стоял бы и любовался вами. С вдохновением работаете. Да что говорить? Вы же с первого дня работаете так, как будто всю жизнь на буровой. Я думал приставить вас к бурильщику, чтобы вы учились новой специальности, а тут вы с заявлением... Не понимаю... Вы не старый человек. Здесь у вас перспектива. Бурильщиком станете, потом мастером. Через пару лет, уверен. За это время я вас пропущу через все специальности. Мастер - это вам не лишь бы что. Главная фигура. Человеку наша профессия дает все. Моральные и материальные радости. В полной мере. Что еще надо? Только не ленись, старайся. Депутатом выберут, орденов навешают. Где вы еще такое найдете? А заработок? Вы же много где работали, сами говорили. Уверен, нигде столько не зарабатывали, как здесь. Так?
- Так, - вздохнул Алесич.
- Потом будет еще больше. Нам никто не запрещает и по две нормы давать. Наоборот, еще похвалят. А с вашими способностями... Все время вы бобылем не будете жить. А для семьи хороший заработок - это все. Раньше, когда я был рядовым рабочим, моя половина часто ворчала. А теперь, когда прихожу домой, не знает, где посадить, как лучше накормить. И сама барыней стала. На курсы шоферов бегает, легковушку ей покупай. Ходит задрав нос, как жена министра какого-нибудь, честное слово. Вот что такое мастер-буровик. - И неожиданно по-мальчишески заливисто рассмеялся: - И еще заметь, работаем не в дымном цеху, на свежем воздухе. Посмотри на наших. Все как Муромцы. Здоровые, краснощекие. Бледнолицых нет... Шутки шутками, а если говорить серьезно, лучшей профессии, чем наша, нет и не будет. Скажи, что не так, Андреевич.
- Да так, - согласился Алесич.
Рослик прицелился на Алесича прищуренными глазами, стараясь угадать, что у того на душе.
- Может, не передавать ваше заявление в контору? Задержать?
- Можно не передавать. Сам завезу.
- Я думал, что убедил вас, - разочарованно сказал Рослик.
- Убедили. Но остаться не могу.
- Вам деньги не нужны?
- Бывает, Юрьевич, что ничего не нужно.
- Иван Андреевич, можно спросить еще...
- Пожалуйста.
- Неужели из-за нее? Стоит ли она того, чтобы из-за нее бросать работу? Вы об этом не думали?
Алесич поднялся.
- Если у вас все, я пойду? Заявление сам отвезу. Завтра буду в конторе.
- Жаль, что мы не поняли друг друга. - Рослик протянул Алесичу его заявление. - Давайте, Андреевич, договоримся так. Если у вас этот туман или наваждение, не знаю, как сказать, пройдет, буду рад видеть вас на буровой.
- Спасибо! - Алесич взял заявление и вышел.
Получив в управлении буровых работ расчет, узнав в отделе кадров, что Катя действительно уволилась, хотя ее и уговаривали остаться, Алесич вышел на центральную улицу городка. Он шел по тротуару и внимательно присматривался к встречным женщинам. Старался разглядеть и тех, что шли по противоположной стороне улицы. С того самого момента, как он слез с вахтенного автобуса, его не покидало ощущение, что Катя где-то здесь, в этом городе, может, даже на этой улице. Он идет. И она идет, ему навстречу. Или стоит где-нибудь на автобусной остановке. Стоит и ждет. Его ждет, Алесича.
Он прошел из конца в конец одну улицу, вторую, миновал железнодорожный переезд, за которым начинались частные домики. Здесь прохожие попадались все реже и реже. Остановился в нерешительности. Что делать дальше? Солнце завалилось за полдень, скоро спустятся сумерки... Не болтаться же ему до самого вечера на этих старых, пустынных, уже присыпанных желтыми листьями улицах! Алесич повернул назад, еще раз прошел центральную улицу, до самого универмага, потом долго толкался в набитом людьми универмаге, обойдя все три его этажа и уже перед самым закрытием, купив матери теплые сапоги, вязаную кофту и метров десять какой-то синей материи, которую брали нарасхват женщины, подался на автобусную остановку. Надеялся, что в материнской хате авось само собой придумается, как быть дальше.
Он сидел в мягком кресле у окна, расслабившись, и немного спустившись вниз, утопив голову чуть не по самые уши в воротник плаща, изредка поглядывал сквозь запотевшие стекла на унылые поля, думал о Кате, думал спокойно, без прежней растерянности и отчаяния, как обычно и думается в дороге, ибо в дороге у человека всегда крепнет надежда, - он же движется, не стоит на месте. Да и однообразное покачивание, натужное и ровное гудение мотора успокаивали, навевали дремоту. Конечно, думал он, если бы тогда не рассказал Кате все о себе, она, может быть, и не убежала бы. А так... побоялась еще раз влипнуть. Мол, первый муж попался ревнивый, этот - алкаш. Не слишком ли много для одной женщины? И вот уехала неизвестно куда, попробуй найти! Может, махнула к родителям? А потом вернется? Нет, если бы надумала поехать к родителям, то сказала бы ему. Чего тут таить? Скорее всего, сбежала. Совсем и навсегда! Ну и пусть! Он, Алесич, поживет немного у матери, а потом тоже махнет... Куда? А может, даже и к Вере? А вдруг опомнилась, жалеет, что не пустила. А если опять не пустит? Нет, лучше рвануть на какую-нибудь стройку. В новом месте, среди новых людей быстро выветрятся из головы и Вера, и тем более Катя. Накатило от неустроенности и одиночества, а он и вообразил черт-те что. Пройдет время, он и вспоминать о ней перестанет.
Когда Алесич, уже в сумерках, переступил порог хаты, мать сидела на скамеечке перед печкой. Отблески пламени падали из открытой настежь дверцы на пол, на стены, делая отступавшие к углам сумерки еще более плотными.
Мать повернула голову на стук дверей, не заметила сына, снова уставила задумчивый взгляд на охваченные огнем дрова. Старуха была, как всегда, в заношенной кофте и юбке, в ботинках без шнурков, обутых на босую ногу.
- Ты что, простудиться хочешь? - набросился на нее Алесич. - Могла бы какие-нибудь чулки надеть или онучи намотать... Неужели и по улице так ходишь?
- Ой, сынок... - Мать смотрела и не верила своим глазам. Поднялась, стояла, беспомощно шевелила губами, не находя нужных слов.
- На, обувай, - бросил ей под ноги новые сапоги. - Ну что глядишь? Померяй. Вдруг не подойдут.
Параска присела на скамеечку, разулась, обула новые сапоги, недоверчиво спросила:
- Мне такие?.. Разве я усижу в таких? Сразу сбегу... - И вдруг всхлипнула.
- Ну что ты, мама? Носи на здоровье! - Он включил свет. - Что сидишь в темноте? Как ты живешь? Вот еще возьми! - Бросил ей в подол вязаную кофту, сверток материи. - Может, что сошьешь себе... Ну что приуныла? - Взял старую, расшатанную табуретку, присел тоже у печки. Обгорелой кочергой, которую помнил еще с детства, поправил дрова, те обрушились, задымили.
- Как знала, что приедешь. Думаю, поставлю бульбу. Одна, так топлю грубку раз в неделю, а печь так и совсем не топлю. Сварю на "козе" какого-нибудь супчика. Ой, чем же мне тебя потчевать?
- Как чем? - засмеялся Алесич, довольный, что так обрадовал мать своим неожиданным приездом и подарками. - Бульба варится? Варится. Огурцы есть? Есть. Сало есть? Есть. Чего еще надо?
- Это все есть, а вот к этому... И сельмаг закрыт. Если бы знать...
- Того, мама, не надо. Забыл я о том. Навсегда. Разве по мне не видно? Что ты навесила на глаза слез, как бобов? Посмотри нормальными глазами на сына! - Он достал из кармана чистый носовой платочек и вытер им под глазами матери.