Деревья стояли голые, между ними далеко было видно. Кое-где горели красные гроздья рябин. Трава свалялась, усохла и глухо шуршала под ногами. Дуб тоже поредел. Только на концах ветвей держались ржавые пожухлые листья.
- А в вас есть что-то от отца, - сказал Дорошевич, вглядываясь в портрет на обелиске. - Разве что у вас на лице больше какой-то старческой озабоченности, что ли. Впрочем, печать этой озабоченности я замечал на многих молодых лицах.
- Сколько я ни бываю здесь, всякий раз меня поражает отцовская улыбка. Подумать только, такое трудное время было, а как умели смеяться! Мы так не умеем. - И, глядя на молчаливо замкнувшегося в себе Дорошевича, вздохнул: Не думаю, чтобы у нас больше забот и хлопот, чем было у них.
- Время было другое, - начал Дорошевич, не отводя глаз от фотографии молодого партизана, точно ожидая от него подтверждения своим мыслям. - Они больше думали о Родине, партии, чем о себе. Знаете, как в той песне: "Раньше думай о Родине, а потом о себе..." Их смех не могла омрачить обыденщина. Они были выше ее, стояли над ней. - Дорошевич подошел к Скачкову, взял его за локоть и сказал еще тише: - Знаете, Валерий Михайлович, я, кажется, понимаю ваш порыв...
- Может, это смешно, но, когда побуду здесь, появляется чувство, что ты не один, - признался Скачков.
- Одному нелегко. По себе знаю. Особенно это ощутил я теперь. У вас, кажется, тоже нет друзей. Мне, кстати, об этом хотелось поговорить с вами. Искренне. Первый и, возможно, последний раз. Не пугайтесь, Валерий Михайлович, - грустно улыбнулся генеральный директор. - На тот свет не собираюсь. Отправляют на пенсию. Не официально, но намекнули. Я, известно, человек догадливый, намек понял, подал заявление. Сказали, что вы, дорогой товарищ, поработали неплохо, имеете право отдохнуть... Правда, никто еще не доказал, что такой отдых нужен человеку. Я понимаю, отдых нужен, когда тебя ноги не носят. А то здоровый человек - и без работы. Но я не об этом... Приехал я покаяться перед вами. Очень жалею, что не помог вам стать как следует на ноги. Вы, конечно, обошлись и без меня, однако с моей помощью вы больше сделали бы. Я конечно, не мешал вам, но активно и не помогал. Знаете почему? Был уверен, что вы в управлении человек временный. Думал, осмотритесь, потом займете мое место.
Скачков не удержался, громко рассмеялся.
- Мне тоже теперь смешно, Валерий Михайлович, - продолжал Дорошевич ровным, даже подчеркнуто безразличным голосом. Наверное, его уже нисколько не волновало то, о чем он говорил. - А раньше одна ваша фамилия меня раздражала. Из-за этого я был слишком нетерпим к вам, придирчив, старался вас принизить, где это можно было... Знаете, у меня с вами получилось как раз так, как у нашего Савки. Жил у нас в деревне Савка со своей Настей. Было у них пятеро детей. Из шкуры лезли вон люди, лишь бы только дети, значит, не остались в деревне. Дети хорошо учились, все пооканчивали институты. Теперь большие начальники, ученые. Один профессор, другой полковник. Дочка замужем за заместителем министра. Четвертый в Сибири, в лесхозе, тоже какой-то начальник. А самый младший, Григорий, не захотел никуда ехать, остался в деревне. Учился хорошо, но влюбился в учительницу местной начальной школы, из-за нее и остался. Как его ни тыркали родители, не послушался. Дураком считали его, а старшими гордились. А те старшие разъехались по всему свету и дома почти не бывают. Редко когда заедут на день-другой, и все. Оно и понятно, люди живут своей жизнью, может, и нелегкой жизнью. И сейчас довелось старикам доживать свой век с меньшим, нелюбимым сыном, который не оправдал их надежд. Теперь они, слыхал, не нарадуются, что меньший никуда не уехал, что есть им к кому прилепиться под старость. Вот так, Валерий Михайлович. Я тоже сначала на вас смотрел, как Савка с Настей на своего младшего. А теперь, оказывается, мне не с кем поговорить, кроме вас. Вот так... - Дорошевич задумался, потом глянул на Скачкова, вздохнул: - Вообще, Валерий Михайлович, вы многим здесь спутали карты. Дело в том, что некоторые товарищи очень хотели на ваше место. Но боялись. Боялись ответственности. Промысел знаете в каком был положении. А здесь вы... Многие были уверены, что вы не справитесь, еще пуще все завалите. Тогда все грехи спишут на вас. Грехи Балыша и новые. И освободившееся место захватит тот, кто хотел. А вы не оправдали надежд и чаяний карьеристов. Вот они и начали сейчас лихорадочно искать, к чему бы придраться.
- Кто они? - помрачнел Скачков.
- Точно не знаю, могу только догадываться... Так вот, придраться не к чему. Пустили слушок, будто вы недалекий человек, дальше своего носа не видите. Нет, дескать, широты, перспективного мышления. Один узкий, слепой практицизм. План любыми средствами. И где я это услышал, как вы думаете?.. В министерстве. По дороге из санатория заезжал в Москву. Кстати, Балыш знает о вас все, следит за каждым вашим шагом. Его кто-то информирует. Скорее всего, тот, кто хочет на ваше место. Вот так, дорогой Валерий Михайлович. Вы думаете, я случайно спросил сегодня у вас по телефону насчет перспектив?
- Котянок? - высказал догадку Скачков.
- Какие у вас основания так считать?
- Сегодня утром мы как раз вели речь о планах на будущий год. И Котянок вел себя как-то нервозно, суетливо. Подленькая ухмылочка не сходила с его лица. Это бросалось в глаза.
- Конечно, им ничего не остается, как ухмыляться. Каждым своим шагом, в том числе и сегодняшним совещанием, может быть, особенно сегодняшним совещанием вы выбиваете из-под них конька. Не исключено, что последнего.
- Не верю, чтобы Котянок... Он так помогал мне. План мероприятий по ликвидации всяких недостатков составил. Мне казалось, он честный работник.
- Один из ваших недостатков, Валерий Михайлович, что вы обо всех судите по себе, - точно упрекнул Скачкова генеральный директор. - Он, может быть, и честный, но честный для себя. Ой, немало теперь таких. Я убедился в этом. Если бы все жили в первую очередь для других, для общества, то проблемы, над которыми мы, бывает, бьемся годами, давно были бы решены... Но, знаете, я не уверен, что Котянок. Не исключено, что кто-то другой рвется на ваше место. Котянок не тянет. Молод. Мне кажется, что Котянок скорее пешка в чьей-то игре. Кто дирижер? Вот вопрос. Не исключено, что сам Балыш. Но это не доказано. Ясно одно, кому-то было выгодно, чтобы мы с вами завалили план. Тогда прогнали бы и меня вместе с вами. Не получилось. Но мне не повезло. Сразу же намекнули на пенсию. Не знаю, кто рвется на мое место, однако такой человек есть, уверен. Уверен также, что не вы. Ибо в таком разе не придирались бы так к вам. Тот человек, который займет мое место, на самые ответственные должности в объединении посадит своих людей. Так что старайтесь не ошибиться. Опирайтесь на таких, например, как главный геолог Протько. Таких большинство среди инженеров, бригадиров, рабочих.
- Спасибо за откровенность, Виталий Опанасович.
- Вам спасибо, Валерий Михайлович. Мне приятно, что я ошибся. Извините за подозрение... Ну поехали, а то ночь нас застанет в пути... - Дорошевич покосился на небо и первым направился к машине, что ждала их за рощицей.
Скачков кивнул фотографии на обелиске: "Ну, прощай, батя!" - и зашагал следом за Дорошевичем. В душе он жалел, что разговорились они слишком поздно.
- Грустно, - сказал Скачков уже в машине. - Едва узнали мы друг друга, едва пришли к обоюдному пониманию, казалось бы, сейчас только работать да работать, а надо расставаться.
Когда машина подъехала к шоссе и высветила фарами подъем, он вдруг предложил:
- Виталий Опанасович, здесь недалеко моя мать живет. Может, заглянем? Угостит нас чайком на травках, яблочками...
- Поехали! - согласился Дорошевич.
- Тогда давай, браток, вправо, - попросил Скачков водителя.
Прошло больше недели после того, как Алла Петровна и Фаина Олеговна отослали свое письмо в райком партии, но ответа не было. И никто не приходил проверять школу. Может, в райкоме нашли их жалобу мелкой? Так написали бы, чего проще. Они ведь подписались своими именами, указали адреса.
Директор тем временем побывала в районо, добиваясь увольнения строптивой учительницы. Там с нею, видно, не согласились. Во всяком случае, приказа пока что не было. Однако Антонина Сергеевна не смирилась. Правда, на уроки к Алле Петровне она больше не заглядывала. Зато зачастил завуч Виктор Иванович. Если на педсовете он хотя робко, но защищал Аллу Петровну, то теперь стал настойчиво-придирчивым. Не было урока, который бы пришелся ему по душе. То одно, то другое, обязательно к чему-нибудь придерется.