Скачков лег на спину, лежал, прислушиваясь к птичьим голосам, смотрел в бездонную синеву неба. Если долго смотреть в этот бесконечный голубой простор, то начинает казаться, что синие глыбы шевелятся, переваливаются с боку на бок, выныривая из бездонной глубины, исчезают, на их месте появляются новые. Даже в голове закружилось от этого движения. Зажмурился. В глазах замелькали золотистые мухи. Услышал, как что-то совсем близко зашуршало. Будто ящерица проползла. Вскочил, - удилище в воде. Подхватил его. Натянулась леска. Потащил сильнее. В воздухе затрепетала большая круглая рыбина, как сковорода. Перевернулась, подпрыгнула вверх, шлепнулась в воду, обрызгав незадачливого рыболова.
Скачков нацепил червяка покрупнее, чем прежний, снова забросил удочку. Теперь сидел, вытянувшись в струнку, не спускал глаз с красного шарика. У него и настроение поднялось. От равнодушия не осталось и следа. Появилась цель: поймать рыбину. Если бы еще такую, как та, что сорвалась. Или покрупнее. И эта мечта, казалось, была сейчас самой главной. Больше ни о чем не думалось. Даже неприятности, что в последнее время свалились на его голову, рядом с этой мечтой показались мелкими и никчемными. Дурак он, дурак, что раньше не увлекся рыбалкой. Может быть, совсем другим было бы понимание главного в жизни. Не случайно все рыбаки спокойны, рассудительны, несуетливы. Он это заметил, когда работал еще в Минске. Думал, что у них такие покладистые характеры. Однако же нет. Рыбалка, оказывается, не только увлечение, но и определенная норма поведения человека. Нет, кажется, он спешит с выводами. Посидел полчаса, рыбину еще не подержал в руках, а уже целую философию развел. Он всегда спешит с обобщениями. Может, потому и наделал ошибок в жизни... Запрыгал поплавок. Скачков выхватил удочку, но, очевидно, поспешил. Не дал рыбине зацепиться хорошенько. На крючке висел короткий объедок. Скачков повернулся, чтобы взять нового червяка, и вздрогнул от неожиданности. Рядом сидела Параска. Она была в зимних сапогах, хотя день стоял теплый, в ярком гарусном платке на плечах. Лицо сияло неестественной улыбкой. Смеялись не только глаза, но и губы, щеки, лоб и даже волосы на голове, небрежно растрепанные. Эта улыбка не была опечалена мыслью, как не была окрашена восхищением или радостью.
- Лови, лови, Ванечка, - пролепетала женщина, глядя перед собой на озеро. - Я знала, что ты здесь. Злые языки наговорили, будто ты помер. От зависти, что у меня самый красивый платок. Вот и болтают. Я знаю, что ты спрятался от людей. Люди злые и недобрые. Я, Ванечка, никому не скажу, что ты здесь. Сиди и лови рыбку. А я сейчас пойду и принесу тебе поллитровку. Продавщица в магазине говорит, что твоя поллитровка стоит. Х-хе... - Она рассмеялась. - Все думают, что ты под музыку лежишь. Пускай думают. Я никому не скажу, что ты здесь. Я и в деревне не скажу, где была. Скажу, за травой ходила. А ты сиди, Ванечка, лови рыбку, лови. Только не прогоняй своего хлопчика, если прибежит. Дети любят с рыбкой играть. Ты маленький любил головастиков ловить... Я сегодня в сельсовет пойду, скажу, чтобы нефть эту закрыли. Они сказали мне, что разрешили открыть нефть, потому что думали, она не горит. А раз горит, то закроют. Теперь все закрывают, что горит. Боятся за землю. Вспыхнет земля, а куда людям деваться? Разве что к рыбкам в озеро. Так ты, Ванечка, хоть всех рыбок не лови, пусть останутся какие, а то нам скучно будет без рыбок. Хлопчик любит играть с рыбками. Так я побежала за поллитровкой. - Она поднялась и, шаркая ногами по траве, выбежала на дорогу, постояла, замахала руками, будто отгоняя от себя пчел, и пошла в деревню.
Нового червяка Скачков едва нацепил - дрожали руки. Забросил удочку. Как ни старался сосредоточиться на поплавке, не мог - перед глазами стояла бессмысленная Параскина улыбка. Скачков хотел смотать удочку, но поплавок стремительно пошел под воду, леска туго натянулась. Поднял удилище - в воздухе затрепетал крупный карась. Скачков снял его, бросил в траву. Рыбина не вызвала у него радости. И все же он нацепил еще одного червяка. Однако и теперь поглядывал чаще на дорогу, что вела из деревни, чем на поплавок: не хотел, чтобы второй раз его застала здесь Параска.
Вскоре взялся еще один карась, немного поменьше, чем первый. К Скачкову снова вернулся рыбацкий азарт. Теперь он только изредка поглядывал на дорогу и только тогда, когда насаживал червяка.
Вдруг на дороге показалась "Волга". Следом за ней тянулась прозрачная, как дым, пыль. Скачков подумал, что ищут его. Но в управлении белая машина, а в объединении - черная. А эта какая-то серая, как асфальт. Может, кто из начальства в колхоз приехал? За кустами машина остановилась. Из нее вышел человек в сером костюме, поднялся на взгорок, долго стоял, что-то разглядывая. Вот он вернулся к машине. Машина свернула на дорогу, что шла через луг на эту сторону озера. Скачков понял, что ищут его и, наверное, заметили, поэтому и рулят сюда. И пусть рулят. Он не побежит навстречу, даже не пошевелится. Будет ловить рыбу, как и ловил. Как раз можно еще подцепить карасика. И правда, поплавок нырнул под воду... Попался карасик, но на этот раз меленький.
- Привет, старик! - послышался веселый голос Кириллова. Он шел к нему, разметав руки, точно боялся, что Скачков пустится наутек. Лицо у Кириллова еще пуще обрюзгло, волосы посветлели. Только улыбка была прежняя. По-молодому веселая.
- Каким ветром, дорогой? - Скачков обнял дружка.
- Удилище поползло! - крикнул Кириллов, хватая удочку. На крючке сидел крупный тяжелый карась. - Это мой! Скажи, что не я поймал его?
- Каким ветром, спрашиваю?
- Где червяк? - Кириллов отцепил рыбину, наживил крючок, забросил удочку и только после этого ответил на вопрос Скачкова: - А ты как думал? Ты попался, как этот карась на крючок, а я сидеть буду? Приехал спасать тебя.
- Жена позвонила?
- Нет.
- Откуда тогда знаешь?
- Пресса все знает...
- Ты жене звонил?
- Нет. - И спросил в свою очередь: - Что думаешь делать?
- Ловить рыбу, пока ловится.
- Отлично. А вообще? - Кириллов присел на ватник, ослабил галстук. Хорошо здесь!
- Всю рыбу распугал своим басом... - Скачков тоже сел, спросил: - Кто сказал?
- Позвонили. Мог, конечно, и ты позвонить, но от тебя никогда не дождешься... Хотел на пожар приехать, но как раз номер в печать надо было подписывать. Что думаешь делать?
- Если начистоту, пока ничего. Не хочется. Сидел бы днями на озере... Но долго здесь не посидишь. Зима настанет...
- Шутим?
- Я о настроении... А делать... Конечно, что-то надо делать. Хочу поехать в Сибирь. Мне еще раньше предлагали место.
- Невесело про Сибирь-то... Жена не хочет?
- Не хочет. Решительно. Всегда была хоть куда, а тут ни в какую. Сам, говорит, хоть на все четыре. Вот так. Может, поехать без нее? Долго одна не усидит. После приедет.
- Без жены пропадешь. Ты привык на всем готовеньком. Теперь трудно отвыкать будет.
- Но здесь я, видать, не смогу.
- Почему здесь? Думаешь, зря я заходил к твоему бывшему шефу? Он готов взять тебя обратно. У Капшукова что-то не пошло. Наломал дров. Кстати, шеф сказал, что даст квартиру. У них как раз дом строится. Подумай...
- Возвращаться назад? Нет. Это не мне надо ехать туда, а им сюда. Ну, если не самому шефу, так всем из отдела. - И усмехнулся: - А то, засидевшись там, начинаем думать, что не мы для людей, а люди для нас. А если говорить серьезно, то пусть бы посмотрели, как выполняются их рекомендации здесь, на местах, чтобы потом меньше фантазировали, были реалистами. А то говорим, например, о научной организации труда и часто не представляем конкретных условий. Их надо знать. Чтобы за каждым столом, за каждым станком, начиная от министра и кончая рабочим, была научная организация труда. А что это за научная организация, если тот, кто организует, о производстве знает понаслышке, а о психологии людей вообще не имеет никакого понятия. Нет, всем нам, взлетевшим высоко, надо поработать в низах. Конечно, мы все прошли через низы, когда начинали. Это так. Но тогда мы были зеленые. А вот, набравшись опыта вверху, поработать здесь, в низах... Это, как говорят, совсем другой коленкор. А потом, за это время и низы изменились... Я вот иногда думаю, не подготовить ли в директивные органы записку на эту тему?