Нависло напряженное молчание, и в этом безнадежном абсолютном безмолвии что-то изнутри толкнуло меня, и я задала вопрос. Эффект, который он произвел, мог сравниться с эффектом разорвавшейся бомбы.
— А Даг-ан? Разве он…
При звуках этого имени, пространство исказилось, белый цвет исчез, по стенам поползли красные, желтые, коричневые пятна, уродливые и бесформенные. Фигуры Наблюдателей тоже потеряли свои очертания и стали рассыпаться в окружающем хаосе цветов.
— У тебя есть два дня. Проведи их с пользой, — прогремел голос, ломаясь с жестким скрежетом, — вылечись… вылечи… вы…
Медленно я раскрыла глаз, не сразу поняв, где нахожусь. Сказать, что я испугалась, это значит ничего не сказать, это был даже не ужас, это было настолько страшно, что страх уже не чувствовался. Всю меня сковало холодом, он зарождался изнутри, с пугающей равномерностью распространяясь по телу. Игры кончились, и я увидела всю безнадежность своего положения. Но неужели я была настолько самонадеянна, что могла всерьез предположить, что смогу их обмануть? Получается, что любая — тайная или явная — мысль была для них легко постижимой. Очевидно, у них действительно было какое-то табло, где отражался, скорее всего, графически рисунок мыслей. И все, что, с их точки зрения, было неподобающим, моментально привлекало их внимание и безжалостно отсекалось. Но, значит ли это, что они также способны накладывать новый рисунок или, проще говоря, давать новое направление мыслям, внушая то, что им нужно? Я даже вскочила. Значит ли это в таком случае, что они могут создавать иллюзию их существования, вложив в данном случае в меня убеждение, что я с ними общаюсь? Тогда все их угрозы — не что иное, как просто плохой сон и непостижимая работа подсознания. «Сон разума рождает чудовищ», и если это так, то все, с чем я столкнулась в последнее время, также есть обычная галлюцинация.
«Только что-то слишком уж реальная», — услужливо подсказал внутренний голос.
Да, слишком реальная, но я готова была принять этот вариант, как один из возможных. Но было еще что-то, что-то необычайно важное, то, что я услышала во сне, какое-то слово. Изо всех сил я старалась вспомнить это ускользающее от меня слово, предлагающее мне сразу два варианта, некую развилку. «Вылечиться». Первый раз это сказал Фламель, говоря о трансмутации крови, утверждая, что часть плоти звезды, взятая Анри из некоего неприятного места, способна изменять ее состав, возвращая крови изначальные свойства. А изначальные свойства крови — это то, что было взято в момент сотворения, то есть кровь богов. Значит, при помощи некой субстанции или камня, как его увидел Фламель, можно полностью изменить собственную химию тела, полностью разрушить барьер, тысячелетиями отделяющий знания, заложенные в нас богами. И тогда человек, действительно станет равным богам, обитающим в каком-то другом измерении и называющим себя теперь Наблюдателями или Учителями.
То, что боги и Наблюдатели — это одно и то же, я была теперь абсолютно уверена. И то, что они продолжают свои исследования и наблюдения за тем, что когда-то было создано ими, вполне естественно. Кстати, они тоже призвали к излечению, но вложили в него совсем другой аспект. В понимании богов, это означало избавиться от желания подобной трансмутации, полностью забыть о ней и, как я понимаю, передать им сущность, пока еще пребывающую во мне, то есть Анри.
Итак, я имею три варианта. Как в сказке: «направо пойдешь — коня потеряешь, налево пойдешь — себя потеряешь, прямо пойдешь — потеряешь жизнь».
Три варианта. Первый — принять все за обычную галлюцинацию, подождать два дня в полном спокойствии, и если ничего не случится, то ничего и не было, ну а если что-то случится, это только докажет, что это не галлюцинация. Правда, тогда не останется того, кто бы мог это оценить.
Второй — попробовать пройти тем же путем, что прошел Анри, попытаться добыть камень и совершить необходимую трансмутацию, надеясь, что это мне поможет остаться в живых. Тут, конечно, тоже присутствует вероятность, что нет, не поможет.
И третий — покаяться, передав Анри тем, кому он был нужен, или просто уничтожить эту сущность, признав ее и все, что с нею связано, особо опасным вирусом. Способ малоприятный и сомнительный, но пока, кажется, самый безопасный.
Бедняга как-то притих, что-то я давно уже не слышала своего словоохотливого собеседника. Он, очевидно, тихонечко ожидает решения своей участи. Что-то мне подсказывало, что, если я попытаюсь от него избавиться, ничего хорошего его не ждет.
Вечная проблема выбора, три пути, три варианта: отказ от действия, противодействие и смирение. Встряхнувшись, я встала. Хватит, надоело, надоело бояться, надоело решать головоломные загадки, надоело размышлять о богах и их слугах. Там на улице нормальная, реальная жизнь, туда я и отправлюсь. Кто знает, может, мне и не придется ничего решать.
Несмотря на попытку выбросить все это из головы, мысли теснились, жужжали и роились, отвлекая меня от происходящего вокруг. Улица жила своей до боли привычной жизнью, люди спешили по своим делам, не мучаясь никакими космическими проблемами. Я чувствовала, как на меня наваливалось удушающее чувство одиночества, оторванности, мне захотелось забыть все, всю эту безумную информацию, так головокружительно свалившуюся на меня. Сладкая фантазия окутывала меня: вот я иду вместе со всеми, мне все улыбаются, что-то говорят, зовут куда-то, и я чувствую себя частью этой чудесной, удивительной толпы, влекущей меня туда, где не надо мучиться сомнениями, туда, где не надо принимать никаких решений. Я чувствовала неизъяснимое блаженство, я больше не испытывала вины, и они, они на меня не сердились, опутывая меня все сильнее и сильнее теплом и благожелательностью. Весь ужас последних дней промелькнул кадрами забытого кино, готовый исчезнуть, испариться, оставив после себя легкую дымку недоумения.
«Еще немного — и все кончится», — с облегчением подумала я, вспомнив притчу о блудном сыне, вернувшемся в родное гнездо.
Вдруг я почувствовала, как кто-то легонько дотронулся до моего плеча. Несмотря на легкость прикосновения, я вздрогнула и обернулась. Передо мной стоял мужчина неопределенной наружности, невысокий и худощавый, в надвинутой на лоб шляпе, скрывающей его глаза. Что-то в его невыразительной внешности показалось мне неуловимо знакомым. В руке он держал лист бумаги, свернутый вчетверо.
— Это, кажется, вы потеряли, — хрипло произнес он, сразу закашлявшись, как будто эти слова дались ему с большим трудом.
С этими словами он протянул мне листок, на чистой поверхности которого отпечатался след широкого каблука. Я отшатнулась, все страхи, которые только что исчезли, грозили вернуться вновь, ужас притаился и только и ждал своего момента. Я отрицательно помотала головой, не в силах ответить ему. Он не отставал, его движения стали угловатыми и суетливыми. Меня передернуло от его прикосновения, когда он, схватив мою руку, насильно сунул мне злополучный листок, потом резко повернулся и побежал прочь. Я осталась стоять, но недавно обретенная гармония исчезла, а толпа стала враждебной и угрожающей. Я стояла неподвижно. Толкаясь и ругаясь, мимо шли люди, с невыносимым грохотом проносились машины, выбрасывая зловонные газы, а я, не в силах сдвинуться с места, стояла и смотрела на бумагу, навязанную мне странным прохожим. У меня еще оставался шанс, я еще могла сделать шаг, выбросить, разорвать опасную — я это чувствовала — бумагу и постараться вернуть себе утраченное спокойствие. Но что-то мне подсказывало, что это уже ничего не изменит, и то чувство единения, которое жило во мне совсем недавно, утрачено безвозвратно.
Нехотя, медленно я развернула листок, и конечно, на нем оказались те самые линии, те, которые я безнадежно пыталась зарисовать, испугавшись, что Анри уничтожит их. Вспомнив, как я разозлилась на него за это, я опять почувствовала стыд и смущение, ведь я только что хотела сделать то же самое. Я смотрела на линии, оживавшие под моим взглядом, жадно впитывающие мое внимание и какофонию уличного шума. Они разрастались, их движение усиливалось, но тут вдруг очередной прохожий натолкнулся на меня сильнее, чем остальные, и громко выругался, сообщив, что он думает по поводу зевак, не знающих, чем заняться. Чары развеялись. Аккуратно свернув вчетверо листок, я сунула его в карман. Более мучиться не было необходимости, выбор был сделан, теперь я знала, что мне делать. Никакие угрозы не могли меня заставить избавиться от этого чудесного ключа, так необычно обретенного мною.