Солнце предательски спряталось за гору Ампел. Когда Асклепий протянул к краю неба извивающуюся змею, Диоскуры угрожающе замахнулись на соседние звезды плетью и дубиной, а Лев зарычал, подняв левую лапу над горизонтом, корабль Диониса снова подкатил к храму.
Над склонами хребта Цирцеи стояло смутное зарево от десятков горящих костров — вакханки приступили к жертвоприношениям, за которыми последует оргия.
Уставшие быки, опустив морды, нюхали землю. Коричневый хрущ с тяжелым гудением ввинтился в воздух. Летучие мыши метались в сумраке над колючими кустами фриганы. Ястреб сорвался с пинии, накрыв лапами беспечную полевку. Дионис спал, и его глаза были черными, как сама ночь.
Киприоты во главе с Баттом прокрались на теменос. Вскинувшегося было с земли нищего уложили на место ударом по голове. Увидев, что двое сатиров встали по бокам арки с дубинами, бродяги поворчали, но предпочли не вмешиваться.
В чернильном небе блестела монета луны на мутной подложке. На желтоватой травертиновой стене Герайона дрожали факельные отсветы. Колонны отбрасывали по квадрам зыбкие тени. Казалось, даже куросы с корами замерли в тревожном ожидании.
В центре теменоса темной глыбой раскорячился кратер киприотов. Сатиры обступили силена.
— Идите в храм, — приказал Батт. — Тащите сюда медную чашу.
— А эту куда? — спросил Гариб.
— На замену.
— Что делать, если нам помешают?
Батт поморщился, ему меньше всего хотелось проливать в храме кровь. Но грабежа без насилия не бывает.
Пришлось принять неприятное, хотя и неизбежное решение:
— Валите любого... Только Метримоту не трогайте. Рабов ночью в храме быть не должно. Они ночуют в эргастуле, если подпереть снаружи дверь, никто не выскочит.
Гариб отдал распоряжение. Двое сатиров уперли крепкую балку в косяк каменного сарая. Затем молча встали рядом. Остальные взбежали по ступеням и скрылись в храме.
Батт остался ждать под лестницей. Изнутри не доносилось ни звука, однако он понимал, что тишина обманчива.
В такую ночь обитатели храма вряд ли улягутся спать рано.
Внезапно в пронаосе заметались отсветы факелов, послышались встревоженные женские голоса, прерванные громким окриком Гариба: «Всем на пол!»
Вскоре показалась фигура финикиянина. Сбежав по ступеням, он подошел к Батту.
— Там их две... Какую брать?
Наксосец оторопел. О том, что в храме находятся два медных кратера, он не знал.
— Опиши! — приказал Батт.
— Одна как большая тыква на крутой подставке, у второй опора в виде трех фигур и головы грифонов по ободу, — сказал Гариб.
Увидев замешательство на лице наксосца, добавил:
— Да ты сам иди и посмотри.
— Не могу! — процедил Батт. — Мне туда нельзя.
— Ты и так уже на теменосе, — усмехнулся Гариб. — Считай, что в храме... Думаешь, тебе это простят?
— Не твое дело! — рявкнул наксосец.
Он заходил по каменным квадрам, стиснув зубы в бессильной злобе.
Вдруг подумал: «А если забрать обе?»
Но тут же отказался от этой идеи: «Нельзя, они тяжелые, гейкосора потеряет устойчивость. Вот если бы на гиппос... Но он тихоходный, от погони на таком не уйдешь... Да и где его взять...»
Батт подошел к финикиянину.
— Я слышал шум... Кто там был?
— Мать фиаса, с ней какая-то баба с грудным ребенком и подросток.
— Давай их сюда!
Вскоре сатиры привели напуганных пленников.
Увидев знакомого трагеда, Метримота вскинула вверх сжатые кулачки:
— Подонок! Мы с вами кровью поделились, а вы...
Жрица не успела договорить, потому что Гариб толкнул ее в спину. Метримота упала на плиты, но нашла в себе силы встать на колени. Она ненавидящим взглядом смотрела на силена снизу вверх.
— В храме две медные чаши, — пролаял Батт. — Которую из них везли Крезу?
Метримота молчала. Через мгновение она все поняла. И зачем кипрским дадукам понадобилась жертвенная кровь, и что делают сатиры ночью на теменосе.
— Так вот что ты задумал! — гневно прошипела жрица. — Подменить кратер! Он был подарен храму, а значит, это святыня. Я скорее сдохну, чем скажу... И не думай, что я тебя не узнала. Ты поплатишься за совершенное святотатство.
Батт кусал губы, он не мог признать поражение, но причинить Матери фиаса вред тоже не мог.
Гариб схватил Иолу за плечо:
— Ты кто?
— Послушница.
— Что делала в Герайоне ночью?