И в ту же секунду понимаю — я не позволю её забрать. Ни Леону, ни кому-то другому. Если я не могу быть рядом открыто — я буду в тени. Но она будет моей. Всегда.
Я не помню мир без неё.
Говорят, мы с Селестой родились в один день. В одной больнице. В соседних палатах. Наши матери познакомились ещё до родов, сидели вместе в очередях, смеялись, обсуждали имена для своих детей. Я не знаю, верю ли я в судьбу. Но если она существует, то её имя — Селеста Марлоу.
С самых первых дней нас растили бок о бок. Она — солнечная, громкая, живущая на ярких эмоциях. Я — спокойный, тихий, всегда с книгой в руках и слегка нахмуренным лбом. Но она умела растопить лёд во мне. Даже в младенчестве — так говорила мама — стоило ей заплакать, я тоже начинал плакать. Стоило ей засмеяться — я тянулся к ней, даже не умея ходить.
Когда нам было по два года, мы уже спали вместе — в одной детской кроватке, перекидываясь игрушками и обнимая друг друга во сне. Наши родители шутили, что мы, наверное, будущие жених и невеста. Я ещё тогда не понимал, что это значит, но почему-то знал: я не хочу никого другого рядом.
С четырёх лет — общее утро. Мама заплетает волосы Селесте, пока моя мама собирает нас на прогулку. Мы держимся за руки, бежим по мокрой от росы траве, обгоняя друг друга. Селеста всегда смеялась, когда я падал. А я не злился — я просто хотел, чтобы она не переставала смеяться.
Потом школа. Первый класс. Новый этап. Я до сих пор помню, как мы сидели за одной партой. Её голос был звонкий, она отвечала на все вопросы первой, и мне казалось, что рядом со мной учится сама Весна.
Я начал рисовать её, прятал рисунки в коробку под кроватью. Сначала в виде сказочной принцессы, потом как героиню суперкомикса. Позже — просто портреты. Селеста в профиль, Селеста в движении, Селеста улыбается. Мне хотелось сохранить каждый её момент.
Когда нам было по восемь лет, она поцеловала меня в щёку, чтобы я перестал плакать. Я поранил колено, упал с велосипеда. Этот поцелуй… я запомнил его навсегда. Тогда я понял, что она — мой свет. Моя Селеста.
Но потом пришли первые тени. Она стала дружить с другими, смеяться с другими мальчиками. Её начали звать играть в мяч, приглашать на праздники. И я — начал терять её. Сначала понемногу. А потом — всё сильнее.
Я делал всё, чтобы быть рядом. Делал домашние задания с ней, приносил ей конфеты, книги. Я был рядом, когда она болела. Я стоял с ней на школьных фотографиях. Я записывал наш первый утренник на старую камеру отца. Я следил за тем, кто ещё ей улыбается. Кто ей нравится.
И тогда внутри меня появилось что-то… острое. Чужое. Я не умел это называть. Тогда — нет. Но теперь я знаю. Это была ревность. Это была собственность. Это была любовь, в которой нет места другим.
Я не мог представить, что Селеста когда-нибудь будет не со мной. Всё, что она есть — вся её жизнь — с самого рождения была переплетена с моей. И я не позволю, чтобы это изменилось.
Мне было девять.
Я помню это лето до мелочей: запах сухой травы, лёгкий шелест листвы за окном, как воздух становился золотистым под вечер, когда солнце клонилось к закату. Мы с Селестой всё лето проводили вместе — бегали по полям, строили шалаш из старых досок и покрывал за нашим домом, притворялись исследователями, охотниками, героями. У нас был свой мир. Только наш.
Но в середине июня она познакомилась с Мией. Новая девочка, переехала с родителями в дом на соседней улице. У неё были рыжие волосы, веснушки и звонкий голос. Селеста сразу же подружилась с ней.
Сначала я не придавал этому значения. Селеста водила Мию в наш шалаш, рассказывала ей истории, которые мы сочинили вместе. Я сидел в стороне и слушал, как она смеётся чужому шутнику. Это ранило. Но я молчал.
Однажды я пришёл к нашему тайному месту и увидел: шалаш украшен цветами. Селеста сидела внутри и плела венок… для Мии. А я — стоял снаружи, и во мне росло что-то чёрное. Я постучал по дереву, чтобы они меня заметили. Селеста обернулась, улыбнулась:
— Вик, мы тут решили сделать праздник! Девчачий! Ты не обижайся, ладно? Завтра ты с нами поиграешь!
Я кивнул. Я даже улыбнулся. Но когда они ушли, я зашёл внутрь шалаша. Венок лежал на подстилке. Я смотрел на него долго. А потом сорвал цветы, один за другим. Рвал, мял, кидал на землю. Не потому что ненавидел Мию. А потому что чувствовал, как теряю Селесту. И не знал, как её вернуть.
В ту ночь я не спал. Я лежал и смотрел в потолок. У меня болело где-то глубоко внутри. Я знал, что не могу запретить ей дружить с кем-то. Я знал, что она не принадлежит мне. Но я так хотел, чтобы принадлежала.
С того момента я стал внимательнее. Начал замечать, с кем она говорит, к кому улыбается, на кого смотрит. Всё записывалось у меня в голове, как будто я создавал карту её чувств. Мир Селесты. В котором я не собирался быть просто прохожим.