Мне было двенадцать, когда я впервые почувствовал, что наблюдать — значит владеть.
Селеста тогда всё чаще оставалась после школы — то кружок по рисованию, то танцы, то просто болтала с кем-то из девчонок у раздевалки. Я ждал её у школьного двора, как обычно, но она не пришла. Через полчаса я пошёл искать. Увидел, как она смеётся. С кем-то другим. Без меня.
Тогда я понял, что больше не хочу ждать. Я хочу знать. Хочу видеть.
Через неделю я нашёл сайт, где продавались миниатюрные камеры — такие маленькие, что их можно спрятать в плюшевую игрушку или в вентиляцию. Заказал одну. Деньги копил с прошлого лета, когда помогал соседу с садом.
Когда посылка пришла, я почти не дышал, распаковывая её. В коробке лежала гладкая, чёрная, как бусинка, камера с проводом. Я спрятал её в медвежонка, который стоял на книжной полке в моей комнате. Подключил к старому ноутбуку, спрятанному под кроватью. Каждый вечер включал — сначала просто, чтобы наблюдать за собой. Потом — начал тренироваться ставить камеры и смотреть, как они работают.
Но вскоре мне стало мало.
На следующий день я сказал Селесте, что нашёл уличного котёнка за гаражами. Она сразу же побежала со мной. Пока она гладила выдуманное животное, я положил в её школьную сумку вторую игрушку — зайца, которого якобы забыл в моём рюкзаке. Там была камера. И я знал, куда она его поставит — на полку, напротив своей кровати.
В ту ночь я впервые увидел её комнату не со слов, не со случайных фото. А вживую. Она читала. Пела себе под нос. И иногда, когда думала, что одна, — говорила вслух.
Это стало моим новым ритуалом. Я стал собирать кадры. Хранить их в папках. Отмечать время, когда она была счастлива. Когда грустила. Когда её кто-то злил.
Я начал строить целую систему.
А потом — оборудовал свою «тайную комнату». Маленький чулан под лестницей. Я сам проложил провода, принёс туда несколько старых мониторов, украденных из подвала, и собрал свой центр наблюдения. Камеры — в коридоре её дома, в гостиной, на кухне, даже в саду. Всё, кроме спальни её родителей. И моей.
Потому что я знал границы. Пока знал.
Я смотрел на экран.
Селеста сидела за обеденным столом. Её волосы были немного растрёпаны, губы в варенье, она смеялась, что-то рассказывая отцу. Камера, спрятанная за часами в столовой, передавала каждое её движение. Я знал каждый жест, каждый взгляд, каждый изгиб её тела. Знал, как она улыбается, когда мама гладит её по голове. Знал, что она делает, когда остаётся одна. Я был ближе всех.
И в то же время — невыносимо далёк.
Однажды, поздно вечером, я случайно зацепил монитор, и тот упал на пол. Раздался глухой треск, и на секунду я замер. Потом бросился поднимать его, будто кого-то убил. Сердце стучало в висках. Не от страха, что услышат родители — они давно спали. От страха, что сломаю связь. Что потеряю её.
Я поднял экран, он мигнул — и включился. Селеста сидела на полу в своей комнате, смотрела в окно и, кажется, плакала. Без звука, без истерики — тихо, будто привыкла.
Я замер.
Что, если бы я просто подошёл к ней? Сказал: я рядом. я вижу. я знаю, когда ты грустишь. Что, если бы я был для неё настоящим — а не тенью за экраном?
Но я не мог. Не умел. И не хотел делить её с кем-то ещё.
В ту ночь я впервые вырвал шнур из монитора. Отключил всё. Сел на пол и смотрел в темноту. В груди было пусто. Холодно. Как будто я отрезал от себя часть.
Я хотел жить в ней. Жить через неё. Я не знал, кто я — без неё.
Через час я снова включил камеры.
И понял: теперь это навсегда.
У меня было три альбома.
Первый — бумажный, с кожаной обложкой и потёртыми уголками. В нём я хранил фотографии с детства: мы с Селестой на качелях, Селеста с цветами, Селеста в день рождения. Эти снимки делали наши родители. Они были безобидны. Тёплые. Почти невинные.
Второй — мой. Снятые на мою камеру. Селеста, читающая книгу. Селеста, смотрящая в окно. Селеста в школьной форме. Я прятал их под кроватью, каждый в отдельном конверте. Подписывал даты. Вёл хронологию. Мог по фотографии сказать, какой это был день недели, какая тема была на уроке, с кем она тогда разговаривала.
Третий… третий был цифровым. Он находился в зашифрованной папке на моём компьютере. Видео. Часы наблюдения. Я обрезал моменты, делал подборки: «Селеста улыбается», «Селеста грустит», «Селеста одна дома». Там были фрагменты, где она говорила по телефону, где смеялась, где молчала. Я мог смотреть эти видео сутками. Мог ставить их на повтор, как любимую песню.
Но однажды этого стало мало.
Она пошла в парк после школы. Одна. Без подруг, без родителей. Просто гуляла. Я увидел это на камере у калитки её дома. Моё сердце сжалось — от радости. И от тревоги. Я схватил камеру, наушники, куртку и вышел. Следил за ней издалека, через объектив. Двигался по краю дороги, между деревьями. Иногда прятался за лавочками. Она ни разу не обернулась. Я знал её маршрут. Знал, где она любит сидеть, какой мороженое покупает, в какой лавке поправляет волосы.