Запись №2
В первом классе она сидела за первой партой, а я — за второй. Каждый раз, когда она поднимала руку, я считал её пальцы. Я знал, какой у неё почерк, какой у неё запах карандаша и какая у неё резинка с котиком на конце. Я начал коллекционировать сломанные грифели, которые она выбрасывала.
Запись №3
Когда ей исполнилось девять, она пришла ко мне с порезанным пальцем. Я дал ей пластырь. Потом нашёл тот пластырь в мусоре и забрал себе. Он всё ещё у меня. Высох, пожелтел, но пахнет ею.
Запись №4
Я начал вести этот дневник, потому что память не вечна. А она — да. Она должна остаться. В словах, в рисунках, в фотографиях. Селеста — моя коллекция света. Даже если она никогда не узнает об этом.
Запись №5
Сегодня я установил новую камеру у калитки. Не для того чтобы шпионить. Для того чтобы хранить. Я не нарушаю границы — я охраняю её мир, даже если он не знает, что я есть.
Запись №6
Я видел, как она смотрит на него. Леон. Он — шум. Я — тишина. Она пока не различает. Но однажды услышит.
Запись №7
Если она уйдёт — я всё равно буду помнить. Я сохраню каждый её шаг, каждый взгляд, каждое дыхание. Потому что всё, что делает её собой — моё.
Я — не её любимый человек. Но она — вся моя жизнь.
Конец записи.
4 глава
Леон
Я ненавижу понедельники.
Проклятый будильник снова вырвал меня из сна в шесть утра. Серое небо за окном будто отражало моё настроение. Мама уже давно не будила меня в школу — не потому что не хотела, а потому что нас с ней больше ничего не связывало, кроме одной фамилии. Отец, как всегда, спустился в столовую позже, бросив холодный взгляд на меня за чашкой чёрного кофе.
— Старайся не опоздать. Хватит выставлять себя посмешищем, — его голос всегда звучал с нажимом, словно каждое слово — приказ.
Я ничего не ответил. Только взял сумку и вышел за дверь, натянув капюшон.
Школа встретила меня запахом старого линолеума и глухим гулом голосов в коридоре. Звонок только что прозвенел, и ученики потоком стекались в классы. Кто-то пробежал мимо с криком, кто-то толкнул плечом, даже не извинившись.
— Эй, мрачный, ты снова не выспался? — с издёвкой бросил один из одноклассников.
— Отвали, — буркнул я и пошёл дальше.
Я не любил быть в центре внимания. Хотя... это было бы легче, чем быть объектом насмешек. Моя репутация шла впереди меня: замкнутый, холодный, странный. Но никто не знал, сколько раз я возвращался домой с разбитыми костяшками пальцев после тренировок. Бокс — единственное место, где я чувствовал себя живым. Там боль была настоящей, и никто не притворялся.
Первая пара — литература. Учительница, седовласая женщина с вечно уставшим лицом, снова рассказывала о метафорах в стихах Цветаевой. Я сидел у окна, поглаживая рукой ручку, и думал о том, как странно устроены люди. Они могут улыбаться, даже когда умирают изнутри.
Селеста сидела через ряд. Волосы, уложенные в лёгкие волны, аккуратный почерк в тетради. Она улыбнулась кому-то из подруг, и в этот момент я поймал себя на мысли: «Зачем она вообще здесь?» Она слишком яркая для этого серого места.
А потом, на перемене, подошёл Виктор.
— Удивительно, ты ещё не вылетел из школы, — сказал он спокойно, почти с улыбкой, но глаза его сверкали неприязнью.
Я не ответил. Мы не разговаривали нормально с девятого класса. Хотя нет — мы вообще никогда не разговаривали нормально. Он был странный. Всегда наблюдал, как будто анализировал, и мне это не нравилось.
День тянулся. Математика, история, химия. На уроке физкультуры я ушёл в спортзал, сказал, что голова болит. На самом деле просто хотел побить грушу. Несколько ударов — и в голове стало немного тише.
После школы я пошёл в клуб. Тренер кивнул, не задавая вопросов — мы оба знали, что лучше молчать. Сорок минут на груше, потом спарринг. Кровь на губе, синяк на подбородке. И только тогда я почувствовал, что дышу.
Когда я вернулся домой, отец уже был в кабинете. Из-под двери струился тусклый свет. Я прошёл мимо, не надеясь на «привет» или «как дела». Он редко говорил со мной, если только не хотел сделать выговор или напомнить, каким не должен быть его сын.
Я закрыл дверь своей комнаты, сел на кровать и уставился в потолок. Пусто. Как всегда.
Но завтра будет новый день. И я снова буду делать вид, что мне всё равно.
(...)
Когда я вернулся домой, отец уже был в кабинете. Из-под двери струился тусклый свет. Я прошёл мимо, не надеясь на «привет» или «как дела». Он редко говорил со мной, если только не хотел сделать выговор или напомнить, каким не должен быть его сын.