– Привет, – сказала она.
– Софи, – сказала Изабелла.
– А ты думала кто? – фыркнула она и схватила за рукав пробегавшего мимо официанта. – Венсан, принеси мне стул.
– Сама принесешь, – огрызнулся он, вырываясь.
– Salaud! – крикнула она и плюнула в него.
– T'en fais pas, Sophie! – сказал крупный мужчина с густой сальной шевелюрой, сидевший за соседним столиком. – Вот тебе стул.
– Это надо же, какая встреча, – сказала она, продолжая раскачиваться. – Привет, Грэй. Привет, Ларри. – Она опустилась на стул, который пододвинул ей наш сосед. – Выпьем по этому случаю. Patron! – заорала она.
Хозяин уже некоторое время на нас поглядывал и подошел сразу.
– Это твои знакомые, Софи?
– Ma gueule! – Она рассмеялась пьяным смехом. – Друзья детства. Я их угощаю шампанским. И не вздумай поить нас какой-нибудь лошадиной мочой. Давай чего получше, чтобы не вырвало.
– Ты пьяна, моя бедная Софи.
– Поди ты к черту.
Он удалился, радуясь случаю продать бутылку шампанского – до сих пор мы предусмотрительно пили только бренди с содовой. А Софи тупо уставилась на меня.
– Это кто же еще с тобой, Изабелла?
Изабелла назвала меня.
– А-а, помню, вы когда-то приезжали в Чикаго. Тонный дядечка, да?
– Есть грех, – улыбнулся я.
Я ее совершенно не помнил, да оно и не удивительно – в Чикаго я был больше десяти лет назад и столько перевидал людей и тогда, и позже.
Она была высокого роста, а стоя казалась еще выше, потому что была очень худа. На ней была ядовито-зеленая шелковая блузка, мятая и вся в пятнах, и короткая черная юбка. Волосы, коротко подстриженные и завитые, но растрепанные, отливали хной. Она была безобразно накрашена – щеки нарумянены до самых глаз, веки густо-синие; брови и ресницы слиплись от краски, губы алели помадой. А руки с ярко-розовыми ногтями были грязные. Ни одна женщина вокруг не выглядела так непристойно, и я заподозрил, что она не только пьет, но и употребляет наркотики. И все же ей нельзя было отказать в какой-то порочной привлекательности, она то и дело вызывающе вскидывала голову, и грим еще подчеркивал необычный, светло-зеленый цвет ее глаз. Даже отупев от вина, она сохраняла какую-то бесстыдную отвагу, что, вероятно, будило в мужчинах самые низменные инстинкты. Она всех нас оптом наградила издевательской улыбкой.
– Что-то я не замечаю, чтобы вы особенно радовались нашей встрече.
– Я слышала, что ты в Париже, – отозвалась Изабелла с натянутой улыбкой.
– Что ж не позвонила? Мой номер есть в справочнике.
– Мы только недавно приехали.
Грэй поспешил на выручку:
– Ну как, Софи? Хорошо проводишь здесь время?
– Чудесно. А ты, говорят, прогорел?
Он залился багровым румянцем.
– Да.
– Не повезло, значит. В Чикаго сейчас, наверно, жуткая жизнь. Хорошо, я вовремя оттуда убралась. Да что же этот сукин сын не несет выпивку?
– Вон он идет, – сказал я, заметив официанта, пробиравшегося к нам с подносом.
Услышав мой голос, она обратилась ко мне:
– Любящие мужнины родичи, так их растак, вытурили меня из Чикаго. Я, видите ли, мараю их доброе имя. – Она залилась беззвучным смехом. – Теперь я эмигрант на пособии.
Шампанское подали и разлили. Она трясущейся рукой поднесла бокал к губам.
– К черту тонную публику. – Она осушила бокал и взглянула на Ларри. – А ты нынче что-то неразговорчив.
Он все время спокойно ее рассматривал. Не отрывал от нее глаз с той минуты, как она появилась. Теперь он ласково улыбнулся.
– Я вообще не болтливого нрава.
Снова заиграла музыка, и к нашему столику подошел мужчина – среднего роста, хорошо сложенный, с блестящей шапкой спутанных черных волос, крючковатым носом и толстыми чувственными губами: этакий грешный Савонарола. Как и большинство мужчин в кафе, он был без воротничка, в узком пиджаке, стянутом в талии.
– Пошли, Софи. Потанцуем.
– Отстань. Я занята. Не видишь, что ли, я здесь с друзьями.
– Je m'en fous de tes amis. Плевать я хотел на твоих друзей. Пошли танцевать.
Он потянул ее за локоть, но она вырвала руку.
– Fous-moi la paix, espece de con! – выкрикнула она в исступлении.
– Merde.
– Mange.
Грэй не понимал, что они говорят, но Изабелла, хорошо разбиравшаяся в непечатном лексиконе, что вообще свойственно добродетельным женщинам, поняла все прекрасно, и на лице ее застыла гадливая гримаса. Мужчина занес руку с раскрытой ладонью, мозолистой ладонью рабочего, и уже готов был залепить Софи пощечину, но тут Грэй приподнялся на стуле.
– Allez vous ong! – крикнул он со своим ужасающим акцентом.
Тот замер и яростно воззрился на Грэя.
– Берегись, Коко, – горько усмехнулась Софи. – Он из тебя котлету сделает.
Мужчина одним взглядом оценил рост и вес Грэя и его огромную силу. Он хмуро пожал плечами, грязно выругался и пошел прочь. Софи захихикала. Остальные молчали. Я подлил ей шампанского.
– Живешь в Париже, Ларри? – спросила она, отставив пустой бокал.
– Пока что да.
Разговаривать с пьяными всегда трудно, особенно трезвым. Мы поболтали еще минут десять, неловко и невесело. Потом Софи отодвинулась от стола вместе со стулом.
– Пойду к своему дружку, не то он опять в бутылку полезет. Ужасный грубиян, но мужик что надо. – Она кое-как встала на ноги. – Пока, друзья. Заходите еще. Я тут каждый вечер бываю.
Она протолкалась между танцующими и скрылась с глаз. Я чуть не рассмеялся, увидев, какое ледяное презрение выражают классические черты Изабеллы. Никто не проронил ни слова. И вдруг Изабеллу прорвало:
– Гнусное место. Пошли отсюда.
Я заплатил за наши напитки и за шампанское, которое заказала Софи, и мы двинулись к выходу. Публика танцевала, никто нас не задирал. Шел третий час, на мой взгляд – самое время ложиться спать, но Грэй заявил, что он голоден, и я предложил поехать на Монмартр, к «Графу», где открыто всю ночь. Ехали мы в молчании. Я сидел рядом с Грэем и показывал дорогу. Ночной ресторан сиял огнями. Кое-кто еще сидел на террасе. Мы вошли внутрь и заказали яичницу и пива. Изабелла успела прийти в себя, во всяком случае, казалась спокойной. Она чуть насмешливо поздравила меня с тем, как хорошо я знаю парижское дно.