Когда мисс Кейт вернулась на свое место, конверт с приглашением лежал у меня в кармане.
– Рад был повидать вас, мисс Кейт, – сказал я, протягивая ей руку. – В чем вы думаете появиться на маскараде?
– Я дочь священника, сэр, – отвечала она. – Такие легкомысленные забавы я предоставляю высшим классам. После того как я прослежу, чтобы репортеров «Геральд» и «Мейл» накормили ужином и подали им бутылку шампанского, но не самого лучшего, какое есть у нас в погребах, мои обязанности будут закончены и я удалюсь в свою спальню, где смогу без помехи насладиться детективным романом.
VIII
Дня через два, когда я снова навестил Эллиота, он весь сиял от радости.
– Вот, – сказал он. – Получил приглашение. Пришло сегодня утром.
Он достал карточку из-под подушки и показал мне.
– Я же вам говорил, – сказал я. – Ваша фамилия начинается на «Т». Очевидно, секретарша только что добралась до нее.
– Я еще не ответил. Отвечу завтра. На одно мгновение я испугался.
– Хотите, я отвечу за вас? И опущу, когда выйду.
– Нет, зачем же. Я вполне способен сам отвечать на приглашения.
К счастью, подумал я, конверт вскроет мисс» Кейт, и у нее хватит ума утаить его от Эдны. Эллиот позвонил.
– Хочу показать вам мой костюм.
– Вы что, в самом деле собираетесь ехать?
– Конечно. Я не надевал его с бала у Бьюмонтов.
На звонок явился Жозеф, и Эллиот велел ему принести костюм. Он хранился в большой плоской картонке, обернутый папиросной бумагой. Длинное белое шелковое трико, короткие панталоны из золотой парчи с разрезами, подшитыми белым атласом, такой же камзол, плащ, огромный стоячий плоеный воротник, плоская бархатная шапка и длинная золотая цепь, с которой свисал орден Золотого руна. Я узнал роскошное одеяние Филиппа II на портрете Тициана в Прадо и, когда Эллиот сообщил мне, что это точная копия того костюма, в котором граф Лаурия присутствовал на бракосочетании испанского короля с королевой Англии, невольно подумал, что на этот раз он безусловно дал волю воображению.
На следующее утро меня позвали к телефону. Звонил Жозеф – ночью у Эллиота опять был приступ, и врач, которого тут же вызвали, не уверен, доживет ли он до вечера. Я поехал в Антиб. Эллиот был без сознания. До сих пор он упорно отказывался от сиделки, но сейчас у его постели дежурила женщина, к счастью присланная врачом из английской больницы, что находится между Ниццей и Болье. Я вышел послать телеграмму Изабелле. Они всей семьей проводили лето на недорогом приморском курорте Ла-Боль. Путь был не близкий, я опасался, что они уже не застанут Эллиота в живых. Если не считать двух братьев Изабеллы, которых он не видел много лет, другой родни у него не было.
Но воля к жизни была в нем сильна, – а может, подействовали лекарства, – только попозже он пришел в себя. Совершенно разбитый, он еще бодрился и для развлечения стал задавать сиделке нескромные вопросы о ее половой жизни. Я пробыл у него почти до вечера, а на следующее утро приехал опять и застал его слабым, но довольно бодрым. Сиделка впустила меня к нему совсем ненадолго. Меня беспокоило, что я не получаю ответа на свою телеграмму. Послал я ее на Париж, потому что не знал их адреса в Ла-Боль, и теперь боялся, что консьержка ее не переслала. Только через два дня они известили меня, что выезжают. Оказалось, что они, как на грех, совершали автомобильную поездку по Бретани, а телеграмма ждала их дома. Я посмотрел расписание – они могли приехать не раньше чем через тридцать шесть часов.
Наутро Жозеф позвонил мне очень рано. Эллиот провел беспокойную ночь и требует меня. Я тотчас поехал. Жозеф встретил меня на пороге.
– Мсье не против, если я заговорю об одном деликатном деле? – сказал он мне. – Я-то, конечно, неверующий, я считаю, что вся эта религия – просто сговор духовенства, чтобы держать народ в подчинении, но мсье знает, что такое женщины. Моя жена и горничная в один голос твердят, что нашему бедному хозяину надо причаститься перед смертью, а времени, как видно, осталось мало. – Он бросил на меня смущенный взгляд. – Да и кто знает, может, оно и лучше, когда придет твой час, уладить отношения с церковью.
Я отлично понял его. Большинство французов, какие бы насмешки они себе ни позволяли, стремятся под конец помириться с религией, которая вошла им в плоть и кровь.
– И вы хотите, чтобы я с ним об этом поговорил?
– Если бы мсье был так любезен.
Задача эта мне не улыбалась, но Эллиот, как-никак, уже много лет был набожным католиком, так почему бы ему не выполнить предписаний своей религии? Я поднялся к нему в спальню. Он лежал на спине, бледный и изможденный, но в полном сознании. Я попросил сиделку оставить нас одних.
– Боюсь, вы серьезно больны, Эллиот, – сказал я. – Я подумал… может, вы хотите повидать священника?
С минуту он смотрел на меня молча.
– Вы хотите сказать, что я скоро умру?
– Ну что вы, будем надеяться на лучшее. Но как знать, что может случиться.
– Понимаю.
Он умолк. Очень это страшно, когда приходится говорить человеку то, что я сказал Эллиоту. Я не мог смотреть на него. Стиснул зубы, чтобы не заплакать. Я сидел на краю его постели молча, лицом к нему, опершись на вытянутую руку.
Он слабо похлопал меня по руке.
– Не огорчайтесь, мой дорогой. Вы же знаете, noblesse oblige. Я истерически рассмеялся.
– Чудак вы, Эллиот.
– Вот так-то лучше. А теперь позвоните епископу и передайте, что я желаю исповедаться и причаститься святых тайн. Я буду ему признателен, если он пошлет ко мне аббата Шарля. Мы с ним друзья.
Аббат Шарль был старший викарий епископа, о котором я уже упоминал. Я спустился к телефону, меня соединили с самим епископом.
– Это срочно? – спросил он.
– Очень.
– Я займусь этим незамедлительно.
Приехал доктор, и я рассказал ему, что предпринял. Он вместе с сиделкой прошел к Эллиоту, а я остался ждать внизу, в столовой. Езды от Ниццы до Антиба всего двадцать минут, и немногим более чем через полчаса к подъезду подкатил черный закрытый автомобиль. В столовую заглянул Жозеф.