– Предок мой, выехавший в Россию, прибыл сюда зимой.
– Какое же отношение имеет время года к достоинству, которое ему было пожаловано? – спросил император.
– Когда татарский вельможа, – отвечал Ростопчин, – в первый раз являлся ко двору, ему предлагали на выбор или шубу, или княжеское достоинство. Предок мой приехал в жестокую зиму и отдал предпочтение шубе.
Ростопчин сидел в одном из парижских театров во время дебюта плохого актера. Публика страшно ему шикала, один Ростопчин аплодировал.
– Что это значит? – спросили его. – Зачем вы аплодируете?
– Боюсь, – отвечал Ростопчин, – что как сгонят его со сцены, то он отправится к нам в Россию учителем.
Сын Александра Львовича Нарышкина, славившегося привычкой не отдавать долги, в войну с французами получил от главнокомандующего приказ удержать важную позицию.
Государь сказал Нарышкину:
– Я боюсь за твоего сына: он занимает важнейший рубеж.
– Не опасайтесь, ваше величество, мой сын в меня: что займет, того не отдаст.
Граф Платов любил пить с прусским генералом Блюхером. Шампанского Платов не принимал, но был пристрастен к цимлянскому, которого имел порядочный запас. Бывало, сидят да молчат, да и налижутся. Блюхер в беспамятстве спустится под стол, а адъютанты его поднимут и отнесут в экипаж. Платов, оставшись один, всегда жалел о нем: «Люблю Блюхера, славный, приятный человек, одно в нем плохо: не выдерживает».
– Но, ваше сиятельство, – заметил однажды Николай Федорович Смирной, его адъютант и переводчик, – Блюхер не знает порусски, а вы по-немецки. Вы друг друга не понимаете, какое вы находите удовольствие в знакомстве с ним?
– Э! Как будто мне нужны разговоры; я и без разговоров знаю его душу. Он потому и приятен, что серьезный человек.
Нарышкин принес в подарок Александру I попугая. А у Нарышкина был друг, некто Гавриков, большой любитель пунша. Каждый раз, когда Гавриков навещал Нарышкина, хозяин обычно громко возглашал:
– Гаврикову пуншу!
Попугай, очень часто слыша эту фразу, заучил ее. Этот-то самый попугай и попал к императору. И вот вскоре после того, как птица переселилась во дворец, государь слушал своего секретаря, который громко читал ему список лиц, представленных к наградам. В этот список попал и Гавриков. Как только секретарь громко прочитал это имя, попугай тотчас закричал:
– Гаврикову пуншу, Гаврикову пуншу!
Александр взял бумагу и против имени Гаврикова написал: «Гаврикову пуншу».
Александр умел быть колким и учтивым. На маневрах он раз послал с приказанием князя П. П. Лопухина, который был столько же глуп, как красив. Вернувшись, тот все переврал, а государь ему сказал:
– И я дурак, что вас послал.
Л. Поль по оригиналу Кипренского. Конный портрет Александра I
Император Александр увидел, что на померанцевом дереве остался только один последний плод, и захотел его сберечь. Он приказал поставить туда часового. Померанец давно сгнил, и дерево поставили в оранжерею, а часового продолжали ставить у пустой беседки. Император проходил мимо и спросил часового, зачем он стоит.
– У померанца, ваше величество.
– У какого померанца?
– Не могу знать, ваше величество. Должно быть, покойник какой-то…
На Каменном острове, в оранжерее, император Александр I заметил однажды на дереве лимон необычайной величины. Он приказал принести его к себе тотчас же, как только он спадет с дерева. Усердные начальники приставили к лимону караульного офицера. Наконец лимон свалился. Караульный офицер спешит с ним во дворец. Было далеко за полночь, и государь уже лег в постель, но офицер приказывает камердинеру доложить о себе. Его призывают в спальню.
– Что случилось, – спрашивает встревоженный государь, – не пожар ли?
– Нет, ваше величество, – отвечает офицер, – о пожаре ничего не слыхать. А я принес вам лимон. – Какой лимон?
– Да тот, за которым ваше величество повелели иметь особое строжайшее наблюдение.
Тут государь вспомнил и понял в чем дело. Вспыльчивый Александр Павлович в шею вытолкал усердного офицера, который с тех пор получил кличку «лимон».
Проезжая в 1824 году через Екатеринославскую губернию, император Александр остановился на одной станции пить чай. Пока ставили самовар, государь разговорился со станционным смотрителем и, увидев у него на столе книгу Нового Завета, спросил:
– А часто ли ты заглядываешь в эту книгу?
– Постоянно читаю, ваше величество.