Начиная с этого момента – поступления первого известия о вторжении Наполеона в Россию и реакции на него русского общества – Квитка последовательно проведет нас через всю цепь последующих событий, но изображаться они будут не непосредственно, а так как они отражались в восприятии и чувствах современников – представителей разных слоев общества. Особого внимания заслуживает важный факт – полное отсутствие в этом произведении авторского «я», образа повествователя. Если мы вспомним, как любил Квитка всегда и по любым поводам выражать свое отношения к описываемым им людям и событиям, то оценим эту его творческую позицию как принципиальную и даже демонстративную.
Он был верен избранному им названию очерка – он изображал войну 1812 года в восприятии русской провинции и устранял себя даже от роли посредника между изображаемыми им лицами и читателем. Он воспроизводил разговоры, которые слышал, но воздерживался от любых собственных оценок и выражения собственных эмоций. Устраняя из этого произведения автора, он стремился повысить доверие к объективности его содержания и, надо думать, добился желаемого результата. В огромном массиве мемуарной литературы об Отечественной войне его очерку принадлежит особое место.
Понятно, что первые вести, которые приходили с последних дней июня, были об отступлении русской армии, и вот какие толки они вызывали:
«– Что бы это значило, – спросил Тимофей Петрович, – столько областей добровольно отдано неприятелю? Нигде не дрались. Ведут их внутрь России. Не лучше ли было бы удержать всю силу в пограничных губерниях, не так изобилующих продовольствием? Войдет враг в достаточный на все край, тогда трудно будет выжить его.
– Выживем, Тимофей Петрович. Куда бы он ни забрался, выживем. Должен быть у нас свой особый план. Наше дело не унывать, а со всею горячностью исполнять долг свой. Без умиления нельзя видеть, что вся губерния опустела и все по призыву спешат в губернский город. Даже старики выехали».
На утверждение «Закон учит нас, что о ближних должно прежде всего помышлять» – следует ответ: «Отечество есть первейший священный ближний наш». Квитка восстанавливает перед читателем факты, подтверждающие, что оно получило широчайшее распространение: жена отпускала мужа, с которым в продолжение двадцатилетней супружеской жизни едва ли расставалась на две недели, отпускала готового вступить в ополчение, которое, быть может, тотчас и выступит против ужасных, лютых французов; мать готовилась отпустить сына в армию, где неминуемо будет сеча, сеча жестокая, где прольются реки крови; туда, на эту же брань, невеста отпускала жениха, который ей был дан, которому не успела высказать и от которого не успела выслушать всего для них так дорогого… и вот, вслед за первым поцелуем любви, она получает поцелуй прощальный… и, может быть, последний!..
Ежедневно приходили вести об отступлении русской армии, о несметном числе войск, вторгшихся на нашу землю, о бедствиях и ужасах, которые они здесь творили. Все откликнулись на воззвание царя с призывом к составлению ополчения, «толпами ходили, толковали, судили, рядили – и все об одном: как удобнее собрать ополчение, чрез сколько времени выступить, идти к Смоленску, встретить французов, разбить, выгнать, выкинуть врага из России…». Приходит весть, что Смоленск уже взят, «наши все отступают по дороге к Москве… Об этом одном говорили, сошедшись, знакомые между собою, а незнакомые, проходившие мимо их, видя смущение на их лицах, сами смущались, прислушиваясь к рассказам и рассуждениям их, и спешили потолковать о слышанном с своими знакомыми».
Стало известно о сражении близ Можайска, при Бородино, «в глазах тревожащейся Москвы, с страхом и трепетом ожидающей решения участи своей». «Народ простой не выдерживал хладнокровно: собираясь кучами, говорили громко:
– Зачем наше начальство ждет повеления? Как дойдут к нам повеления, когда страшная сила пресекла все пути? Скажите нам слово, и мы в порядке пойдем, побежим отстаивать нашу родную матушку Москву!» Всех радовало, что Кутузов за сражение при Бородино был награжден чином фельдмаршала, следовательно, сражение кончилось в пользу нашу и теперь врага погонят по-русски. Когда же стало известно, что неприятеля впустили в древнюю столицу, «слышны были клики, к концу превратившиеся в вопли: