— Пароль? — снова крикнули из-за стены.
Лещинский совсем продрог. Ветер проникал сквозь лоскутья одежды, стыла грудь и голые подошвы ног. Вместо ответа он опять забарабанил по доскам. Караульный выругался, спустился ниже. Лещинский узнал голос Путаницы.
— Лука! — выкрикнул он, обрадованный. — Лука!
С промышленным они не раз вместе охотились, Лещинский часто прятал загулявшего зверолова от Серафимы.
За воротами стихло. Как видно, караульщик прислушивался и размышлял.
— Наши все дома, — отозвался он затем недоверчиво. — Сказывай пароль!
Собственная непоколебимость ему очень понравилась, он несколько раз повторил последние слова и так как обозленный замерзавший Лещинский в ответ только ругался, Лука выстрелом вверх поднял тревогу.
В крепости все ожило. Вооруженные люди бежали к стенам, занимали бойницы, на башнях вспыхнули красноватые языки. Это караульные зажгли сигнальные факелы. Посреди площади запылал костер, часто, часто зазвонил колокол. По дальним углам форта тарахтели трещотки. Вымуштрованное, обстрелянное население крепости уподобилось военному гарнизону.
Лещинскому пришлось снова удивиться. Быстрота и суровая четкость ночной тревоги, надежный караул. Он не ожидал этого от умирающих от голода людей.
Баранов привел Лещинского к себе. Крепость снова затихла. Лишь несколько световых полосок пробивались сквозь щели ставен большого дома.
Правитель, не останавливаясь, ходил по комнате. Кусков и Лещинский сидели у огня. Возле книжного шкафа, глядя прямо перед собой, стиснув огрубевшими, заскорузлыми ладонями крест, молился монах Гедеон.
Было очень тихо, трещали в камине здоровенные поленья, тянуло жаром, скрипели половицы под ногами Баранова. Лещинский кончил рассказывать давно, но перед глазами слушателей все еще стояла страшная картина последних минут корабля, разбившегося на камнях, чтобы не сдаться пиратам. Так рассказал Лещинский.
Правитель, наконец, остановился, взял со стола исписанный лист бумаги, сложил и медленно, очень медленно разорвал. Он стоял в тени, никто не видел его темного, налившегося кровью лица. Вдруг он шагнул к Кускову, положил руку ему на плечо.
— Снаряди «Ермака» и «Нутку». Пойдешь хоть до Кантона. Без корсара не возвращайся... Возьми Лещинского, укажет.
Он передохнул, снял руку с плеча своего помощника и, отвернувшись, вытер шейным платком лицо. Видно было, что ему трудно говорить.
Лещинский съежился, протянул ладони к огню. Но Кусков неожиданно поднял большую, лохматую голову, посмотрел на правителя.
— Компанейские мы, Александр Андреевич, — произнес он тихо. — Не императорского военного флоту. Торговые люди.
Баранов вскинул набухшие веки, глянул в упор на помощника.
— Слушай, Иван Александрович, — с усилием произнес правитель. — Мы русские. Свои земли оберегать будем всечасно и навеки, даже ежели не останется ни одного бобра. Не за прибытки только кровью нашей омыт сей берег. Коли пришла нужда, линейным фрегатом будет и байдарка... Я силу и славу во всю жизнь мою имел и страшен был неприятелям. Потому что имел и с друзьями и союзниками неразрывную дружбу и чистую душу... Поймаешь корсара — повесишь на рее. По статуту военного корабля. Таков мой тебе наказ!
Он снова отошел к столу и больше не оборачивался. Только когда Лещинский и Кусков покинули зал, он приблизился к Гедеону, все еще шевелившему серыми, шершавыми губами, приложился лбом к холодному металлу креста.
— Помолись, монах, — сказал правитель глухо. — За меня... Проклял я бога.
Потом ушел в спальню и всю ночь сидел на жесткой скамье у окна.
— Пашка... — шептал он тоскливо. — Пашка...
ГЛАВА 9
Ее мир был велик и просторен. Беспредельное море и ветер, певучий и влажный, далекие, белые, будившие неясную мечту, Кордильеры. И лес. Темный, звучащий лес, затопивший равнину и горы, всю землю, до самого неба, до молчаливых строгих хребтов.
Невысокая, гибкая, с заплетенными по-индейски мягкими косами, опущенными за ворот ровдужной парки, бродила она по лесной гущине, по скалам, слушала звон горных ключей. Часто сидела на высоком утесе у морского берега, вглядывалась в бесконечную, всегда неспокойную водяную пустыню. Следила за полетом белоголового орла, прилетавшего к морю за дневной добычей.
Однажды орел сел отдохнуть на ту же скалу. Он был большой и старый. Изогнутый серый клюв весь в зазубринах, круглые глаза становились мутными. Казалось, он очень устал. Опускались веки, дрожали приспущенные выщербленные громадины-крылья. Рядом, на камне лежал серебристый палтус — тяжелая морская рыба.