ГЛАВА 2
Приближалась весна. Гудел в лесу ветер, потемнели лозы, шуршала на скалах прошлогодняя трава. Изредка сквозь тучи светило солнце, по утрам над проливами стлался туман. Но земля все еще была скована, в бараках и в доме правителя по зимнему топили печи.
Припасы давно кончились, люди питались брусникой, морской капустой, ракушками, найденными на берегу. Чтобы избежать отравления, Баранов приказал варить их в горькой морской воде. К весне умерло еще четверо русских и два алеута. Двадцать три креста желтели среди елей на высоком бугре. Люди совсем отощали. Их поддерживала только чарка рома, которую теперь разрешал ежедневно выдавать правитель.
Ром выдавала Серафима. Высокая, похудевшая, она ставила котелок на перила крыльца и, сжав губы, отвернув лицо, неторопливо черпала жестяной чашечкой пахучий напиток. Звероловы подходили чередой со своими кружками, молча и сумрачно, как за причастием. Не было ни возгласов, ни смеха. Бренчал черпак, хрустел под ногами тонкий ледок... Мужу Серафима наливала последнему и, не глядя ни на кого, уходила в дом.
Бережно, словно боясь расплескать драгоценную жидкость, едва покрывавшую дно большущей кружки, Лука удалялся в палисаду и, зажмурив глаза, строго и торжественно высасывал свою порцию. Остальные пили тут же, возле крыльца.
Баранову Серафима кипятила чай. Диковатая женщина неприметно стала домоправительницей в обширных, пустых палатах. Баранов отдал ей все ключи, кроме лабазных, поручил выдавать ром, следить за домом.
— Еще чего? — бледнея и в то же время скверно ухмыляясь, спросил Лещинский, когда Лука с гордостью перечислил новые обязанности своей супруги. Лука сперва не понял, а потом умолк и, открыв рот, долго моргал веснущатыми короткими веками.
После отъезда Кускова Лещинский рассчитывал, что Баранов сделает его своим помощником. Правитель промолчал. Лещинский перенес обиду, но простить не мог, однако надежды не потерял. Покорный и почтительный, он выполнял все поручения точно, быстро, не расспрашивая, не споря. Лишь изредка, в стороне, незаметно, будто совсем ненароком обронял среди охотников слово, смешок, задавал почти невинный вопрос. А потом докладывал правителю о настроениях в крепости.
И еще одного не мог Лещинский простить Баранову: Серафимы. Ему казалось, что правитель взял ее себе наложницей. Женщина напоминала ему его любовницу. Лещинский потерял покой.
Голод и цынга не остановили работ. Правитель вставал до рассвета, всегда в одно и то же время, разгребал в камине золу, грел оставшийся с вечера чай. Напившись теплой воды с маленьким огрызком леденца, неторопливо одевался, выходил во двор. Сперва проверял посты, осматривал пушки, слушал рапорт караульного начальника обо всем, что случилось в крепости за ночь. Низенький, в длинном ватном кафтане, бобровом картузе, чуть горбясь, обходил он палисады, потом шел к столбу на площади, бил в колокол.
На работу выходили в любую погоду, людей распределял сам Баранов. Блокшивы и укрепления были закончены, на церкви осталось настелить крышу. Правитель церковь пока оставил, всех здоровых людей назначил достраивать редут св. Духа — самый крайний пост владений у озера, и на закладку школы для мальчиков-туземцев.
— Образованию умов способствовать должны. Великие выгоды государству, поспешающему в науках... Дикие переймут наши науки, искусства и лучшие помыслы не через мушкеты и сабли, а через своих детей, — говорил он еще Лисянскому, и впечатлительный капитан-лейтенант подивился широким мыслям купца.
Позже, вместе с Резановым, Баранов размышлял о тлинкитском и алеутском словарях, о проповедях и беседах на местном наречии. Думал тогда о Павле...
Правитель сам чертил план будущей школы и даже не показал его Гедеону. Монах перекочевал теперь на постройку нового форта и почти не заглядывал в крепость. Только один раз, когда срубленное дерево раздробило ноги охотнику, Гедеон притащил его на плечах в крепость, помолился возле заколоченной церкви, взял у Серафимы иголку и ушел, — неуклюжий, всклокоченный, в обтрепанной, порыжевшей рясе.
В крепости содержались под стражей пятеро индейских воинов. Отважные юноши среди белого дня хотели поджечь палисады, но были схвачены наружным караулом. Двое погибли в стычке, остальных Баранов держал как заложников. Между ними находился, как видно, и близкий родственник вождя. Старше других, с шрамом через всю левую щеку и лоб, так, что бровь была разрублена надвое, длинноволосый, в боевой лосиной одежде, он сидел в темном углу лабаза, смотрел на кусочек серого неба, видневшегося в узкую щель продушины.