Баранов знал, что индеец ничего не скажет, но по тому, как другие воины держались перед ним, как две-три индианки-женщины, ставшие женами охотников, закрыли лица ладонями, когда проходили мимо него, правитель догадался о знатности своего пленника. Но молчал. Даже не принял посланца Котлеана, предлагавшего выкупить индейцев. Баранов не хотел так просто расстаться с редкой добычей. Теперь у него было оружие против внезапных нападений. Война еще не кончилась, мир приходилось по-прежнему поддерживать железом и порохом. Пленным правитель тоже посылал ром, но юноши не притрагивались к напитку. Стороживший индейцев Лука долго вздыхал, когда Серафима уносила питье.
Делами, беспрестанным движением Баранову не только хотелось отвлечь гарнизон форта от тяжелой действительности и заставить забыть болезни и голод, но забыться и самому. Гибель Павла была для него крушением внутреннего мира, созданного по крохам неустанным стремлением... И только вспоминая Кускова, отправленного в отчаянный поход, он оживлялся немного. Дряхлость приходит, когда нет желаний, нет радости в завтрашнем дне. Смысл победы не в успокоении, смысл ее — в сознании собственной силы... Кусков вернет ему эту веру в себя. Он его хорошо знал.
Вечером, при свете горевших в камине еловых сучьев, правитель часто писал письма. Отправить их можно будет нескоро, и потому послания были неторопливые, длинные. В них он подробно описывал главному правлению в Санкт-Петербург все события, просто, без прикрас сообщал суровую истину, беспокоился о будущем, о благополучии родной страны.
...«Республике Американской великая нужда настоит в китайских товарах: чае, китайках шелковых, разных материях. Туда важивали прежде наличные деньги в гишпанских серебряных даллерах, но узнав здешнюю торговлю и что с берегов сих мяхкая рухлядь идет и продается в Кантоне, стали нагружать суда полным грузом европейских и своих продуктов товарами, выменивая здешнюю на них рухлядь... И от американцев я слышал, что они собирали и собирают прочное заселение около Шарлоцких островов сделать, по сю сторону Нутки, к стороне Ситки... Может быть, и со стороны нашего высокого Двора последует подкрепление... Ныне нет никого в Нутке, ни англичан, ни гишпанцев, а Нутка оставлена... Выгоды же тамошних мест столь важны, что обнадеживают на будущее время миллионными прибытками государству. Каковые выгоды по всей справедливости народному праву единым бы российским поданным принадлежали...»
Писал распоряжения на другие острова, где находились управители подчиненных ему контор. На Уналашку, Кадьяк, Чугачи. Думал о многом, словно не было голода, в бухте стояли корабли, сотни байдар уходили на промысла...
...«Людей излишних противу комплекта назначенного в предписании главного правления и моего проекта, выслать всех на Уналашку, и остающихся привести на единообразное генеральное положение с Кадьяцким и прочими отделениями... Редкостей тамошних, яко то из морских животных, растений, окаменелостей и прочих, внимание заслуживающих, высылай ко мне, когда обрящутся, через Уналашку. Что же на то истрачено будет имущества выставлять на счет Кадьяцкой, или и на мой собственной...»
И все чаще проскальзывала грусть.
...«Покончить здесь жизнь мою предвижу необходимость. Ибо предметов и выгод для отечества предстоит столь много, что и в пятьдесят лет все обработать и привести к желательному концу едва ли достанет возможности самому пылкому уму...»
Он писал до самой полуночи, а потом долго, заложив назад короткие руки, шагал по холодному залу. Серафима слышала, как скрипели половицы, негромко бренчал стеклянной дверцей книжный шкаф. Она ютилась в маленькой горнице возле лестницы. Лука попрежнему жил в казарме.
2Редут св. Духа не удалось достроить. Когда уже был возведен палисад и блокгауз, оставалось только закончить жилье, ночью, врасплох напали индейцы. Караульный даже не успел выстрелить. Его закололи кинжалом тут же, у ворот. С полсотни воинов окружили землянку, где ночевал небольшой гарнизон, лесинами завалили выход и подожгли.
Смолистые бревна горели дружно. Стены, новые строения из давнего сухостоя утонули в огне, от накаленного воздуха дрожали деревья. Загоралась хвоя, воспламенился мох, лопалась и сипела сырая кора. Отблеск пламени озарил половину озера, багровый дым уходил в темноту.
Монаха индейцы не тронули. Он появился из дальнего угла двора, босой, без скуфьи, с опаленными волосами. Тлел подол рясы, дымились рукава, красным отсвечивал серебряный крест. Приблизившись к землянке, монах силился раскидать бревна. Однако не смог. Жилье превратилось в костер, огонь охватил весь редут. Лишь одну лесину удалось выдернуть Гедеону.