Наплавков шел, чуть прихрамывая, длинные руки почти достигали колен. В этих руках была страшная сила. Промышленные видели, как метал он гарпун, и немного побаивались аккуратного, невысокого, с подстриженной ножницами рано седеющею бородой гарпунщика. Разувшись, Наплавков опускал в самодельный бассейн жилистые, темные ноги, глядел, как поднимаются на воде прозрачные пузыри. Полученный на промыслах ревматизм не давал ему покоя.
От горячей ванны боль утихала. Гарпунщик вытирал вспотевший лоб, распрямлял плечи, затем вынимал из бокового кармана небольшую книжку, обернутую в мягкую лосиную кожу, раскрывал и долго внимательно читал. Изредка усмехался, поднимал голову, смотрел поверх скалы, над которой плыл тонкий пар, потом снова углублялся в книжку.
В это утро Наплавков не дошел до источника. Лесная тропа выходила на морской берег, и за мысом, отделявшим крепость от южного пролива, гарпунщик увидел мутную белую полосу, первых птиц, давно уже не появлявшихся возле селения. Он крикнул и побежал назад, к форту. Он забыл о больных ногах, о целебном ключе, обо всем. Шла рыба, нельзя было терять ни одной минуты.
У ворот он встретил Баранова. Правитель только что выслушал рапорт, стоял нахмуренный и молчаливый. Ночью слегли еще двое из тридцати оставшихся на ногах... Заметив вбежавшего Наплавкова, Баранов даже не обернулся, хотя рассудительный зверобой всегда привлекал его внимание. Сейчас ему было не до него.
— Сельдь, господин правитель!.. — выкрикнул, задыхаясь от усталости и волнения, Наплавков.
Трещотки и сигнальный звон оказались лишними. Едва узнав новость, все население крепости бросилось к берегу.
Короткими неводами, сетками, просто корзинами, сплетенными из светлой индейской травы, черпали сельдь в лодки. Тысячи серебристых тел трепетали в байдарах, нагруженных почти до самых бортов. Рыбы было так много, что упавшее ведро оставалось лежать на поверхности. Люди работали молча, не разгибая спин, забыв об усталости и голоде.
Дым костров, разложенных по берегу женщинами, запахи варева, жареной рыбы, висели над бухтой, манили к себе изголодавшихся людей. Однако никто не бросал работы, русские и алеуты торопливо сваливали рыбу прямо на гальку и снова уходили на лов.
Лишь к полудню Баранов разрешил передышку. Сам он не присаживался ни на одну минуту. Вместе с десятком алеутов долбил выше у скал холодильные ямы, таскал жерди для нехитрой коптильни. Мерзлый грунт подавался с трудом, алеуты не умели держать кирку. Правитель скинул кафтан и картуз и принялся показывать, ловко разбивая киркой упорную глину, выворачивая камни.
Появление сельди как раз в тот момент, когда не оставалось никакой надежды, — еще две-три недели и крепость стала бы кладбищем, — было словно знамением свыше. Рыба не каждый год заходила в проливы, а искать ее в море нехватило бы сил. Правитель будто помолодел, глаза его не казались угрюмыми, он снова двигался быстро, сам тащил жердь, которая была впору двум алеутам. Он даже шутил, и повеселевшие звероловы раза два приметили на его лице улыбку.
Только полчаса отдыхали люди возле костров. Баранов опять поднял их на работу. Опьяневшие от сытости рыбаки с трудом продолжали нагружать лодки, свозить рыбу на берег. Не работал лишь один Гедеон. После пожара монах еще не совсем окреп. Он сидел на камне, вытянув вперед обмотанную бараньей шкурой пострадавшую правую ногу, перебирал пальцами цепочку креста. Взгляд его был сосредоточен, но спокоен. На месте сгоревших усов пробивалась жесткая седая щетина. Серафима принесла ему несколько жареных рыб, Гедеон съел одну, про остальных забыл.
Когда первое возбуждение прошло, Баранов осмотрел лабаз. Предстояла новая забота — сохранить улов. Бочек из-под рыбы, капусты и солонины было много, но соли оставался всего один мешок. Правитель направил Лещинского в Северный пролив за льдом. Там, между островками можно еще встретить остатки пловучих ледяных полей.
— Без лёду не повертывайся, — сказал он. — Одначе людей и себя береги. Караульные сказывали — тлинкиты тоже за рыбой вышли. Возьми пищали... А то помощником придется брать Гедеона, — добавил он усмехаясь.
Лещинский обрадовался. Поручение пустяковое, но важно было, что правитель, наконец, обратился к нему и даже впервые назвал помощником. Но он не показал своей радости. Степенно, с достоинством кивнул головой, сдул с груди приставшие рыбные кости, вытер губы.
— Лука! — крикнул он вместо ответа и заторопился на берег.
Правитель вернулся к ямам, снова взялся за кирку. Нужно было сохранить всю рыбу. Неизвестно что ожидало впереди. Часть ям рыли помельче — алеуты любили селедку с гнильцой, — а остальные Баранов распорядился копать глубиной в два человеческих роста. Со льдом, в мерзлом грунте, улов сохранится до лета.