— Василей... Иванович... — Лука вдруг выпустил весло, в изнеможении слез на дно байдарки. — Кончаюсь...
Но весло заднего гребца больно стукнуло его по затылку. Лука вскочил, снова занял свое место. Никто не произнес ни слова. Наплавков словно ничего не видел.
2Только после полудня на сером фоне неба обозначилась невысокая скалистая гряда. Это были безымянные острова, вокруг которых на мелководьи еще в прошлом году водились бобры.
За прикрытием близкой земли море стало спокойнее, уменьшился ветер. После небольшой передышки Наплавков дал знак развернуться, вытянуть лодки в одну линию.
Предстоящая охота захватила даже самых измученных. На байдарках откачивали воду, готовили метательные стрелы. Ружей на бобра не брали, звук выстрела разгонял животных. Гребли осторожно, внимательно и зорко вглядываясь, не покажется ли где звериная морда.
Прошло с полчаса. Вдруг Наплавков увидел на одной из лодок поднятое весло. Сигнал означал, что приметили зверя. Соседние лодки поспешно образовали круг. Гарпунщик хотел тоже повернуть, но возле самого борта показалась круглая голова бобра с большими коричневыми глазами, плоская, почти человеческая грудь. Увидев людей, зверь испуганно фыркнул и скрылся. Лука не успел даже метнуть свой дротик.
Люди напряженно ждали. Животное не могло долго оставаться в воде. Наконец, голова зверя показалась.
На этот раз Лука не опоздал. Тщедушный и ленивый на берегу и в работе, во время охоты он преображался. Вытянув шею, согнув откинутую назад правую руку, он зорко следил за непрекращавшейся зыбью. В этот момент никто не вздумал бы над ним потешаться.
Дротик попал в зверя. Бобер мотнул головой, рванулся и быстро нырнул.
— Шали, — солидно сказал Лука и, не торопясь, удерживая равновесие, взял вторую острогу.
Налегая на весло, весь мокрый и возбужденный, Наплавков повернул лодку. Байдары смыкали круг. Раненый бобер тащил за собой дротик, указывающий направление. Однако дротик то и дело исчезал среди зелено-черных волн. Потом совсем скрылся. Сколько ни следили охотники, кружились по всем направлениям, бобер ушел. Не лучше было и у остальных партий. До вечера убили всего двух маток.
...Наплавков сидел возле костра. Больная нога, протянутая к огню, нестерпимо ныла. Рядом с ним, скорчившись, примостился Лука. Вокруг других костров, сложенных из трухлявого плавника и морской травы, лежали звероловы.
Было сыро и холодно. Ветер задувал и гасил огонь. Моросил косой дождь. Бесконечно, как тяжелый непробудный сон, тянулась ночь.
Наплавков долго не мог заснуть, передумал о многом. Незаконный сын петербургского лекаря, он был отослан учиться отцовскому ремеслу в Париж, скитался, был ранен при взятии Бастилии, открыто восхвалял республиканскую власть. Вернувшись на родину, был сослан и пять лет провел в Сибири, постарел, одичал, но мечтаний своих не забыл.
За попытку взбунтовать гарнизон Наплавков два года просидел в одиночке Иркутской крепости и в двадцать восемь лет выглядел стариком. Он изменился, стал молчалив, замкнут. В Охотске след его потерялся, как, впрочем, многих других, бежавших в тайгу, завербованных на Аляску. Наслушавшись посулов вербовщиков, Наплавков снова начал мечтать. Он думал теперь о воинственных смелых индейцах, о вольной стране, о необозримых лесах, в которых можно жить, как хочется. Так очутился он на американских островах.
На Ситхе Наплавков понял, что мечты его — призрак. Баранов был не просто купцом и честолюбивым искателем славы, но умным правителем, бескорыстным и дальновидным государственным деятелем. С двумя-тремя сотнями людей Баранов управлял огромным краем, расширял торговлю, держал в повиновении многочисленные племена, помогал им, снабжал товарами, строил корабли и школы, отбивал нападения врагов, сам наносил удары.
И Наплавков смирился. Только в редкие минуты, когда смеялся, смех его был попрежнему детским. На Ситхе он продолжал служить гарпунщиком, оставаясь для всех простым, немного угрюмым китобоем. Лишь однажды Лещинский случайно подслушал, как он бормотал что-то по-французски, да зверобои приметили, что в стычках с индейцами Наплавков никогда не принимал участия.
...Шторм продолжался несколько суток. Охоту пришлось прекратить. Как только ветер стих, Наплавков распорядился починить байдары и взял курс на Ситху. За все время лова добыли только четырнадцать бобровых шкур. Нанкоку повезло немногим больше. Его партия промыслила двадцать взрослых бобров и двух медведков-детенышей.
Неудачный промысел ухудшил и без того трудное положение форта. Баранов сам распределял людей по работам, но люди трудились только в присутствии правителя. Стоило ему уйти, они ложились на землю и ни один надсмотрщик не мог заставить их взяться за топор или лопату. Алеуты не выезжали на лов, свежая рыба в крепость не поступала. Пришлось вскрыть ямы. Нанкок притворился больным и вдруг перестал понимать по-русски.