После его ухода комендант долго еще стоял у окна, пил прямо из бутылки. Потом вдруг ворвался в канцелярию, раскидал бумаги, протащил за ворот писца до самой двери и выбросил на улицу, выгнал почтальонов и, запершись, до поздней ночи сидел за письменным столом. Утром писец собрал залитые вином листы начатого и незаконченного проекта благоустроения края и аккуратно подшил их «к делу».
ГЛАВА 7
На широких нарах, расставленных вдоль задней стены, скучившись, сидели люди. В кабаке было полутемно, сквозь узкое окно, затянутое продымленной холстиной, чуть сочился дневной свет. Сырость и копоть покрывали бревна стен, порожние бочки. Не то каганец, не то лампада горела возле стойки перед темным ликом иконы. За длинным тяжелым столом сидели только двое. Дела в кабаках шли плохо, все было пришлыми пропито.
Высокий седой целовальник, с заросшим до самых глазниц лицом, брякал у стойки медяками, противно, настуженно кашлял. Днем в заведении всегда было холодно, даже в чистой горнице сзади прилавка. Туда допускались только «почетные» — купцы и чиновники. «Полупочетные» — солдаты, матросы — гуляли вместе со всеми.
Сегодня в кабаке было чище обычного, целовальник с утра ждал корабельных гостей. В Охотске знали, что из Америки корабль пришел и будет набирать людей.
— Сказывают, сам Баранов прибыл! — восторженно говорил один из сидевших за столом, вылизывая края пузатого мутного стакана. — Огромадный, семи аршин росту, в плечах сажень. Дерзновенный человек.
Его собутыльник медленно сосал водку, поглядывал на дверь. Скуластый и щуплый, в синем добром кафтане, он был похож на негоцианта. Он знал Баранова давно, ходил с ним караваном к Кяхту, но распространяться на этот счет не собирался. Он кивал собутыльнику, поощряя к разговору, а сам терпеливо и упорно ждал, поглядывая на дверь.
Баранов пришел неожиданно и не один. Вместе с ним явился выпущенный из ямы хромой приказчик Компании — старый товарищ правителя еще по Чукотке, боцман с «Амура», и несколько десятков людей, собранных по кабакам. Люди валили скопом, галдели и толкались, торопясь пробраться скорей к столам. Иные были без шапок, босые, иные остались только в зипунах да в лаптях. Лишь на некоторых была еще справная одежина, да у двоих-троих даже старинные мундиры.
Кабатчик поспешил встретить гостей, широко распахнул дверь в чистую горницу, приглашая туда Баранова, зажег на стойке свечу в тяжелом шандале. Толпа разместилась на лавках и бочках у стен, часть еще грудилась в дверях. Все торопились на даровое угощение — так спокон века водилось при наймах.
Как только показался правитель, негоциант в синем кафтане поставил свой стакан, быстро направился к парадной горнице. Однако Баранов остановился возле прилавка. Он вытер под картузом лысину, махнул рукой стоявшему перед ним целовальнику.
— Погоди, любезный, — сказала он не спеша. — Я тут побуду.
Сев на порожний бочонок и больше не замечая кабатчика, он внимательно оглядел толпу. Негоциант вернулся из горницы и тоже остановился у прилавка. Опытный вербовщик не понимал еще, что задумал Баранов, но подойти к нему не посмел. В кабаке вдруг стало тихо, как в церкви. Здоровенный прислужник, держа по нескольку кружек в каждой руке, недоумевающе переступал босыми ногами.
Правитель, наконец, кончил осмотр. Людей было достаточно, но подходящих не видно: слабосильный, хилый народ!
— Господа вольные, — сказал он размеренно и неторопливо и снял картуз. — К вам прибыл я сюда с новых берегов наших, обысканных торговыми людьми. Селения и крепости заложили мы там во славу отечества, промыслы и божьи храмы... К чести и гордости державы всегда стремился и того же от всех требовал и впредь требовать буду. Буде кто из вас ехать со мной захочет, запомнит пусть всем своим разумением. Не для разврата и своевольства, не для смущения и пустых дел селиться там станем, а для повседневных, разумных трудов. Пуще всего для своего собственного процветания и интересов отечества.
Он остановился, помолчал. Слышалось сдерживаемое дыхание десятков людей. Удивленные речью, глубоким, почти торжественным ее смыслом, многие забыли и о вине. Трещала в шандале свеча, шипели капли воска, оплывающие на мокрый прилавок.
— Целость общественная и благосостояние Компании,— продолжал Баранов все так же ровно, не повышая голоса, — зависят от доброго и единодушного согласия, а, напротив, от развращения, несогласия не может быть никогда и ни в чем успеха...