Правитель обрисовал положение дел, почти ничего не утаив. Он хотел собрать мужественных, сильных людей. Но здесь он их не видел. И потому в словах правителя сквозила горечь... В заключение Баранов объявил порядок устройства и заселения новых мест.
Он передал приказчику для контракта лист плотной синей бумаги с большим радужным знаком Компании в углу и, не торопясь, покинул заведение. Лучше пусть поедет двадцать достойных, чем двести тунеядцев и бродяг. Все равно с провиантом худо, до осени придется голодать. Компания снова не выслала припасов, ни одного судна больше не появилось на рейде.
2Баранов ушел, и вместе с ним исчезла из кабака и тишина. Люди вдруг почувствовали, что с ними обошлись сурово, совсем не так, как они ждали. Вместо гулянки, уговоров, посулов, хмельного веселья, от которого останется потом одна только горечь, возможности покуражиться в волю, а потом пропить наперед весь годовой полупай и впридачу последний зипун, — вместо этих обычаем освященных заповедей им показали, что старые времена ушли.
Многие забеспокоились, поняв вдруг, что они брошены, что фортуна-судьба для них одинакова и у берегов холодного моря и в курной избе новгородских болот. Понуро стояли они у стен, зато другие, более молодые, задористые, громко ругали Баранова, Компанию, Санкт-Петербург... Трактирщик, решив, что толку не будет, задул свечу. Стало темно.
Даже приказчик растерялся. И хотя Баранов приказал выставить два ведра водки и браги, он теперь не знал — кому. В тесноте ему придавили больную ногу. Переданный правителем устав для контрактуемых свалился на пол, его затоптали.
Тут-то и выступил вперед купец в синем кафтане. Вербовщик одной из мелких компаний, уцелевших еще на дальних островках Алеутской гряды, он был послан в Охотск для вербовки людей, но тягаться с российско-американским соперником ему казалось не под силу. До прихода судна из Ново-Архангельска с ним никто не начинал разговора, после прибытия корабля над ним смеялись. Однако все повернулось иначе.
Вербовщик пробился к порогу, решительно загородил дверь. Теперь он здесь был хозяин.
— Промышленные! — крикнул он веселым, торопливым говорком. — Стойте, почтенные. Нет на Руси такого обычаю, чтобы из кабака уйти с пустом. Я угощаю!.. Вздуй огонь! — приказал он целовальнику. — Водки сюда, калачей, пива имбирного!
Люди обрадованно загалдели, засуетились, более проворные сразу кинулись к столам. И хотя, кроме водки и браги да солонины с капустой, в трактире ничего не водилось, угощение было даровое, и толпа с жадностью накинулась на него. Снова хозяин зажег свечу, а по углам воткнули смолистые лучины.
Расстегнув на груди кафтан, вербовщик притворялся, что пьет больше других, смешил, частил прибаутками. Описывал райское житье на островах, ругал Российско-американскую компанию, рассказывал, как ее ревизоры, чтобы поднять стоимость морских котиков, цена на которых в Кяхте упала, сожгли в Иркутске несколько тысяч якобы гнилых шкур.
— Кровь вашу пьют, промышленные! — трезвонил он своим высоким добродушным говорком, хлопая по спинам близсидящих. Но сам внимательно и остро следил маленькими глазами за каждым. Руки непроизвольно тянулись за пазуху, где лежали давно приготовленные размякшие листки контрактов. Только усилием воли сдерживал нетерпение. Люди еще недостаточно напились.
Гульба продолжалась всю ночь. Орали песни, качали трактирщика, кого-то били. К утру у вербовщика было уже около двух десятков мятых, подписанных крестами бумажек. Бывшие рабы снова становились рабами на долгие годы, иные — на всю жизнь.
Дня через два вербовка прекратилась. Набралось свыше полсотни людей, больше, чем мог ожидать вербовщик даже в лучшие времена. Судна для перевозки еще не было, и, чтобы законтрактованные не разбежались, он отобрал у них одежду. Закутанные в мешки, сидели они под палисадами российской крепости, покорно ждали отправки. Так было всегда, не они придумывали законы.
Узнав о вербовке, Баранов даже не поднял головы от бумаги, куда записывал купленный на казенных складах провиант. Потом отложил перо, прищурившись, глянул на смущенного приказчика.
— Такого добра не жаль, — заявил он спокойно. — Отбери, Филатыч, двадцатерых. Мыслю, кто поразумней — остались. А ежели, — он потрогал бородку пера, взял его короткими, немного отекшими пальцами, — кого перехватил он подходящего, забери. Скажи, не отдаст — утоплю еще в гавани. Иди!
И, надев очки, снова принялся считать.
Спустя несколько дней «Амур» покинул Охотск. С комендантом Баранов больше не встречался. Сотню бочек солонины и две сотни с капустой да тридцать новых рекрутов — вот все, что добыл у него правитель.