Лещинский находился возле пристани, когда прибежавший караульщик сообщил о возвращении Павла. Лещинский выронил подзорную трубу (в подражание Баранову он часто разглядывал залив), нагнулся поднять ее и неожиданно почувствовал, как похолодели руки, испариной покрылся лоб, узкая костлявая грудь.
Усилием воли он поборол приступ слабости, набожно приложил два пальца к круглой суконной шапке, обшитой светлым шнурком.
— Святое чудо... милосердный бог...
Окончательно овладев собой, он торопливо двинулся вдоль палисада с радостной улыбкой на лице и ужасом в сердце. Предательство становилось явным, похороненное там, в заливе, оно угрожало разоблачением, гибелью...
Павел лежал в спальне Баранова. Стоял полумрак — Серафима закрыла ставни, плотно прихлопнула дверь, зажгла и снова погасила свечу. Увидев еще издали юношу, осторожно принесенного двумя звероловами, подобравшими его возле крепости, женщина негромко вскрикнула, но больше не произнесла ни звука. Глаза ее стали глубокими, лучистыми, затаили нежданную радость.
Возвращение воскресшего из мертвых Павла взволновало весь поселок. Охотники торопились к дому правителя, спешили узнать о судьбе «Ростислава», алеуты бросили лов трески, индейские женщины шептались за углами.
Лука не пускал никого дальше крыльца. Озабоченный, немного испуганный, сидел он на нижней ступеньке, нетерпеливо поглядывая на дверь. Сам он ничего не знал, не успел даже как следует разглядеть Павла. Серафима сразу усадила Луку около двери.
— Карауль! — приказала она, не глядя по своему обыкновению на мужа, и вдруг засмеялась ласково, как не смеялась давно. — Слышь, живой вернулся. Хворый, а живой. Не пускай никого, Лука!
Она ушла в спальню, а озадаченный Лука некоторое время стоял на пороге, потирая бороду. Он так и не решился ни о чем спросить. Необычное поведение Серафимы поразило его больше, чем все ее самые странные выходки. Он даже забыл о припрятанной в сенях чарке рома.
— Из самой Калифорнии прибыл. Из индейского плена... — говорил он обступившим крыльцо зверобоям. — Суднишко гишпанцы отняли...
Лука по привычке увлекся, принялся выдумывать новые подробности и под конец сам верил своим выдумкам.
Обитатели крепости слушали его хмуро и молча. Россказням Луки никто не верил. Спасение одного только Павла подтверждало гибель других. Вспыхнувшая было надежда на помощь погасла.
Когда вошел Лещинский, Павел спал. На потемневшем от ветра лице отчетливо выделялись красные пятна скул, прорывался хриплый кашель. Скитания и ночевки в сырых ущельях разбередили недавнюю рану. Последние двое суток Павел двигался к форту через силу, подолгу лежал на камнях и ракушках, устилавших берег моря, бредил.
Океан был пасмурный, серый. Тяжелая волна однотонно швыряла гальку, растекалась по мокрым, обточенным прибоями камням, медленно отступала. Вдали темнели острова архипелага Св. Лазаря — невысокие, скалистые утесы. Над ними, над морем и лесом плыли тяжелые дождевые тучи. От залива Норфольк-Саунд на Ситхе до самых островов Шарлотты редко выдавались ясные дни.
— Забылся, — шопотом сказала Серафима, преграждая дорогу Лещинскому в горницу. Похудевшая, в черном головном платке, она недобро глянула на временного начальника форта, хотела прикрыть дверь. Но Лещинский уже ступил через порог.
— Иван Александрович? — вдруг позвал юноша, поднимая с подушки голову. — Ты?
Лещинский приблизился к изголовью лежавшего.
— Павел Савелович... — зашептал он возбужденно, словно не в силах сдержать радость от встречи. — Матерь божия!.. Сколь ночей провел я без сна! Не верил в погибель. Не верил...
Не давая Павлу встать, он положил дрожащую руку на взмокшие волосы, закрывавшие лоб больного, весь насторожился. Однако то, чего он опасался, не случилось. Павел не догадывался о предательстве, выстрел считал направленным с пиратской шхуны. Доверчивый и великодушный, он пытался теперь побороть свою неприязнь к Лещинскому.
— Господин Лещинский! — выговорил он с искренней радостью. — Жив! Вернулся! Слава тебе...
Перекрестившись, он сел на кровати, принялся торопливо расспрашивать о судьбе экипажа, о корсаре, о делах колонии. Про отъезд Баранова ему сообщила Серафима.
Лещинский уже вполне оправился. Охотно и радушно отвечал он Павлу, сетуя на трудности, на долгое отсутствие правителя, на непрекращавшиеся болезни. Он даже намекнул, что наконец-то сможет передать управление крепостью. Намекнул и выжидающе замолчал. Но Павел его просто не понял.