Командир корабля, низенький капитан-лейтенант из остзейских немцев, прошел вперед, вытянул из громадного зеленого воротника шею, внимательно перекрестился. Привычная церемония ему надоела, но сейчас нужно было показать пример не только господам офицерам. Командир военного судна — хозяин сих диких мест. Ананий уже повернулся ему навстречу, готовясь поздравить с благополучным прибытием, но все произошло по-иному.
Заложив руку за борт сюртука, уверенно и неторопливо Баранов выступил из-под хоругви к ступенькам возвышения, и, не глядя на командира, подняв голову, первый приложился к золотому распятию. Никто не смеет нарушить обычай. Хозяин тут он, правитель российских колоний, купец и мужик, освоитель нового отечества.
Капитан-лейтенант побагровел, но сдержался. Некоторые офицеры насупились. Зато большинство, в особенности молодежь, были довольны. С первого дня, как капитан-лейтенант явился на судно вместо заболевшего в Ревеле командира корабля, экипаж невзлюбил честолюбивого и бездушного барона. Лишь мичман Рагозин, судовой лекарь и еще двое-трое находились в его «свите». И сейчас мичман и лекарь негодующе зашевелились, но капитан резко остановил их.
2Наташа не замечала ни духоты, ни множества людей, ни стоявшего впереди отца. Ярким сном представлялись ей эти высокие своды, отблески свечей в полумраке храма, ликующий звон колоколов где-то над головой, пение, странно знакомые, будто слышанные давным-давно слова. Она стояла потрясенная.
Кулик пришел с дочкой еще утром в Ново-Архангельск. Впервые за многие годы появился он в русском поселении. Надвигалась старость, возвращались воспоминания далекого прошлого. Хмуря седые брови, часто сидел он среди неприступных утесов, негромко пел старинную песню. Забылся смысл слов, но они оставались родными, русскими. После разлуки с Павлом особенно сильно захотелось побывать у соотчичей.
— Буду ждать две луны, — сказал ему резко Чуукван, когда старый траппер заявил, что уходит на берег, и отвернулся к огню. Отсвет костра озарил его жесткие прямые волосы, орлиное перо. Вождь знал, что уйдет и Наташа. До сих пор он все еще надеялся...
Попрежнему суровый и безучастный на вид Чуукван послал отряд воинов провожать своих друзей до морского берега. Восемь юношей несли украшенную цветами кожаную пирогу с изображением солнца на загнутом, высоком носу. Вождь собственноручно зажег прощальный костер и всю ночь просидел над темной, в бликах затухавшего пламени, тихой озерной водой.
Перед тем как покинуть индейское селение, Кулик несколько вечеров провел, запершись в хижине, мастерил женское платье из цветного сукна, купленного в английской фактории. Готовил дочке подарок. Шил он, когда Наташа спала, старательно орудуя при свете камелька иглой и большим промысловым ножом.
Платье вышло неуклюжим, бесформенным, невиданного фасона, но старик остался доволен своей работой и вынул его из мешка только тогда, когда показались строения крепости. Сам тоже надел новую рубашку, начистил ствол ружья, достал десять собольих шкурок. Нищим и бездомным вынужден был он покинуть отчизну, вольным охотником возвращался в места, которые исходил много раз.
Когда отзвонили колокола, Лещинский распорядился дать залп из крепостных пушек. Иллюминация, выстрелы разбудили округу, выгнали зверье. Мирные индейцы, кенайцы и алеуты сошлись на праздник. Все ворота были открыты. Вход разрешался каждому, кто хотел присутствовать при торжестве освящения флага, пожалованного самим императором.
И не только из Санкт-Петербурга пришли подарки. Король Томеа-Меа прислал через Кускова убранство из птичьих перьев — волшебную работу девушек Гавайских островов. Старинную вазу и оружие привез Кусков и от Тай-Фу. Дары старых знакомцев увеличивали пышность события.
Кулик и Наташа вошли в крепость вместе со всеми. Нахмурясь, скрывая смущение, переступил охотник порог храма, снял малахай. Светлый, всегда покрытый шапкой лоб резко выделялся на темнокрасном морщинистом лице, серебрились длинные волосы. С ружьем и котомкой он остановился у входа, затем отступил в угол. Следом за ним пробралась Наташа. Зверобои, индейцы и островитяне удивленно оглядывались на них. Никто не знал пришельцев.
Кулик не был в церкви сорок лет. Почти полвека отделяли от него юность, давние ощущения, воспоминания деревенских праздников... Кулик вдруг почувствовал, что он растроган. Он переставил ружье, усмехнулся. Улыбка вышла стеснительной, доброй. Седой нелюдимый охотник, траппер американских лесов, словно вернулся к детству.
Перед появлением в крепости старик сам хорошо не знал, что будет там делать, как встретится с Барановым, как примут его люди, которых он сторонился всегда. Сейчас он ни о чем не думал и даже забыл о Наташе. Здесь была родина.