– Эх, жену бы такую – и тещи не надо! Ты что своеволишь, девчонка! – видя беспомощность Кузи, вмешался Гурка.
Аксюша лишь тут увидала и узнала его. Громкий вскрик удивления и девического стыда вырвался у нее. Она закрыла лицо рукавом сорочки и бросилась прочь в глубину двора.
Только в этот миг и узнав ее, как охотник за убегающей дичью, Гурка рванулся за ней…
Встревоженный озорной коноводкой базарной девичьей гурьбы, с которой они с Иванкой столкнулись, Гурка не раз о ней вспоминал в эти два дня. Смелый взгляд раскосо поставленных глаз, долгие темные косы, падавшие вдоль ее стана, усмешливый рот – все вдруг вспомнилось на бегу, когда он мчался за ней по саду, едва освещенному со двора дымными смоляными огнями…
Ветки во тьме хлестали обоих по лицам, под ногами трещало сучье и цепко рвалась трава. Они налетели на зыбкий плетень. Мягко толкнувшись в него руками, обессилев и тяжело дыша, Аксюша прильнула к плетню всем станом. Гурка настиг ее и схватил, как в игре в горелки. Она рванулась, и он обхватил ее крепче и вдруг поднял на руки.
– Ой, бесстыжий, пусти! – шепнула она. – Пусти… слышь, не надо!
– Куды ж я теперь пущу-то? Всю жизнь мне такая ты снилась! – как и она, задохнувшись от бега, ответил Гурка.
– Пусти! – собрав силы, рванулась она.
– Не пущу, не брыкайся!
Она, гибким движеньем схватив его крепко за шею, впилась в кончик уха зубами.
– Ах, ведьма такая, кусаться! Вот я тебя укушу, – проворчал он.
И под его поцелуем Аксюша почувствовала сладостное томление от своего бессилья. Так небывало-тревожно и хорошо было ей в этих лапах.
– Аксютка! Куда ты, Аксютка? – послышался голос ключницы между кустами. – Аксюша!
– Маманя! – в испуге шепнула она, оторвавшись от поцелуя.
Крепкие руки Гурки покорно разжались, и она, со всех сил толкнув его в грудь, исчезла во мраке меж яблонь.
– Куды ты загнал ее? Где она? – крикнула ключница, налетев, словно ястреб, на Гурку.
– А пес ее знает, куды ускочила! – отозвался он, стараясь дышать спокойней, но еще не владея собой.
– Аксюша! Аксюша! – опять завопила старуха, пустившись к дому.
– Бесстыжи глаза твои, скоморох окаянный, срамник, чертов сын! – кричала издалека Аксюша…
– Давай, Кузьма, выводить коней, – решительно и угрюмо сказал скоморох, возвратясь к конюшне.
– Указа нет на коней, – отозвался Кузя.
– А кто нам указ? Я да ты – мы и есть указ! – возразил скоморох, направляясь в стойла.
– Мы и есть указ! – подтвердил стрелец Нехорошка, привязывая к телеге с дворянским хлебом концы поводьев гнедого жеребчика.
Двое других стрельцов уже выводили еще по коню.
– Что-то кровь у тебя? – спросил Кузя Гурку, заметив пятно на щеке и на шее.
– Девка-то пол-уха мне откусила, – словно с досадой ответил тот. – А все почему? За тебя вступился.
– Да ты, друг, уж вижу, в беде не покинешь! – ревниво и грустно вздохнул Кузя.
7
С посланием к епископу коломенскому Рафаилу на задах завеличенских огородов был пойман стрелецкой засадой Васька, сын человека Подреза.
Битый в Гремячей башне плетьми, Васька признался хлебнику, что носил в тюрьму своему господину харчи и тот дал ему из тюрьмы письмо да велел бежать изо Пскова к коломенскому епископу, который уже приближается от Москвы.
– «…И мы, владыко преосвященный, тебе в том пособим, чтобы войско в город впустить и заводчиков мятежу выдать…» – вслух читал Иванка перехваченное посланье.
– Войско в город?! – воскликнул хлебник. Он схватил за длинные волосы Подреза и ударил его головой о стол. – Войско в город?! – хрипло повторил он. – Заводчиков выдать боярам?!
Связанный Подрез сидел на скамье напротив хлебника. Лоб его посинел от многократных ударов, волосы были встрепаны, щеки, усы, борода были мокры от слез.
– «…Да поспеши, владыко, не то пущая сотрясется беда: замыслили воры заводчики на русского государя войско призвать окаянных литовцев, то и наймуют тысячу конных в Полоцке-граде литовском…» – продолжал читать Иванка.
– Кто замыслил литовцев пустить? – перебил чтение хлебник.
– Кабы знал, уж то не молчал бы! – ответил Подрез. – Что мне беречь их!
– Отколе же знаешь, что есть таковы! Пошто клеплешь на город?
– Ты в башне сидишь, не слышишь. А ты послушай, сходи по торгам!..
– Мало что бабы наврут по торгам! – возразил Гаврила. – Дале читай! – приказал он Иванке.
– «…А мы, чающие твоего прихода, тебе письмо, владыко, писали с два ста человек дворян и попов и посадских, а кто имяны – не пишем от сыска…»
Гаврила взглянул на Подреза. Тот словно одеревенел, ожидая новых побоев…
– «…А буде придешь, и мы на сретенье выйдем. Ино есть среди нас и выборны земские, и стрельцы, и меньшие, и всяких чинов…» – взволнованно и напряженно читал Иванка.
– Кто?! – опять перебив Иванку, глухо спросил Гаврила.
Подрез молчал, опустив глаза в стол.
– Имяны? – сказал хлебник громче.
– Крови чужой на себя не возьму, – медленно выдавил Подрез, – два ста человек на муки не дам.
– Кто в Земской избе? – заорал Гаврила, схватив за виски и снова ударив о стол Подреза. – Кто в Земской избе? Кто в Земской избе?
Иванка глядел на обоих с искривленным лицом.
– Гаврила Левонтьич, не скажет он, буде! – воскликнул Иванка.
– Уйди ты, дерьмо цыплячье! – проворчал со злостью Гаврила. – Кто в Земской избе?! – крикнул он громче прежнего, схватил у Иванки из рук перо, откинул за волосы назад голову Подреза и приставил перо ко глазу бывшего земского старосты.
Иванка зажмурился в ужасе.
– Левонтий… Бочар… – бессильно прошептал устрашенный Подрез.
Гаврила бросил Иванке перо.
– Пиши, – приказал он.
Он шагнул к двери, резко откинул засов и крикнул на лестницу:
– Серега!
– Ай! – отозвался Пяст.
– Палок давай!
– Слышь, Гаврила, – откликнулся Подрез, – с пытки не будет правды. Боярский обычай… Я от муки Левонтия назвал… Бить станешь – иных поклеплю, а грех на тебе…
– Левонтий сам скажет, брехал ты аль нет, – возразил Гаврила, – а бить стану – иных назовешь…
Пяст вошел с охапкой зеленой лозы и скинул ее на каменный пол.
– Вяжи поповщика ко скамье да дери с него все, – указал Гаврила.
– Иван, пособи! – крикнул он.
Иванка, растерянный, встал, не зная, что делать…
Гул бубна внезапно ворвался с лестницы, дверь распахнулась. Гурка с медведем на цепи вошел в башню.
– Здоровы, хозяева! – выкрикнул он. – Ваня, здоров! Левонтьич, вели-ка чужого увесть. Тайное дело.
– Серега, запри его в темную, – сказал хлебник, кивнув на Подреза.
– Сядь, Мишка, на лавку, – велел скоморох, подтолкнув ногою медведя, когда захлопнулась дверь.
Медведь легко встал на задние лапы, передними, взявшись за морду, откинул шкуру с лица и сел на скамью. Зверь оказался тульским кузнецом Иваном Липкиным.
– Что за тайность! Пошто обрядился и кто ты таков? – спросил Гаврила.
– Ух, жара! – сказал тульский кузнец, взопревший под шкурой. – Иван, здравствуй! – приветствовал он Иванку и обратился к Гавриле: – Слышь, свеец я. Стрельцы в ворота иноземных людей не впускают, а мне к тебе надобно. Гурка идет, шкуру медвежью тащит. Я и умыслил.
– Ладно умыслил! – с усмешкой сказал Гаврила. – Чего сказать знаешь?
– Литовски дела, – прошептал кузнец.
– Вон чего! – протянул Гаврила, подвинувшись ближе. – Сказывай, немец, отколь чего вызнал?
– Живу на Немецком дворе, то и вызнал. Литовски купцы меж собой толковали, что на их, на литовские деньги в Полоцке конных наймуют во Псков…
– А ты, немец, пошто же доводишь? Чего тебе, жалко литовских денег? – перебил Гаврила.
– Не денег мне жалко, а Русской земли! – сказал Иван Липкин. – Глумится купец: дал, мол, сотню червонцев, а как его конные люди во Псков придут, тогда он из царских-де житниц червонцы те хлебом воротит…
– Как звать купца? – перебил Гаврила.