Гаврила взглянул на Мошницына.
– Ты б раньше, Михайла, со мной дружил! – ответил хлебник. – Ныне-то поздно! «Слуги господни» налезли. Теперь конец…
– Ты был на Рыбницкой? Нет? То и толкуешь! Народ отказ дал креста целовать! Ударим сполох, Левонтьич! Чаю, сейчас попы станут звать на Соборную площадь, а мы во сполох на Рыбницкой грянем!.. – задорно, молодо и горячо звал Михайла.
– Кто с тобой в мысли?
– Сколь было на Рыбницкой – все.
– А Томилка? – угрюмо спросил Гаврила.
– Не ведаю, где схоронился.
– Обидел я друга. Насмерть обидел поклепом, и чем искупить – не знаю… Ну, а поп Яков, Прохор Коза?
– Я чаю, прибегут на сполох. Найдутся.
Гаврила обнял жену:
– Прощай-ка, Параша! Слышь, надо, голубка!.. Прощай, сынок!..
Сын и жена оба молча, не смея вымолвить слова, подставили губы для поцелуя.
Хлебник натянул на широкие плечи кафтан, повернулся в угол и помолился. Жена и сын испуганно закрестились, уставившись в тот же угол ожидающим взглядом.
Младшие всхлипнули и заморгали, готовые заплакать, испуганные внезапной сменой общего настроения.
Все присели в молчании, как перед дальней дорогой.
– Пошли! – произнес Гаврила, вставая.
– Прасковья Ильинишна, меня не кори, что увел его из дому, – надо! – сказал напоследок кузнец.
Она перекрестила Гаврилу, еще раз прощаясь с ним на крыльце. Кузнец скинул шапку и подошел к ней.
– Благослови-ка меня уж… хозяйки-то нет у меня, – сказал он.
Дрожащей рукой жена хлебника перекрестила и кузнеца, поцеловала его, по обычаю, в лоб и долго глядела по улице от ворот, как уходили они по направлению к Рыбницкой площади…
Вдоль всей улицы горожане высовывались из окон и, шепчась, глядели им вслед. Рознь между земскими старостами давно уже перестала быть тайной, и теперь с любопытством и удивлением видели все, как дружески, вполголоса обсуждая какое-то важное дело, идут они к Земской избе.
Гулкий колокол Троицкого собора бухнул над городом и стал посылать удар за ударом, сзывая народ для новой беседы. Приказный, посадский торговый и ремесленный люд, служилые люди и духовенство – все потянулись на медный зов. Сильный звук его, чинный, спокойный, делал мерной, торжественной поступь идущих, как вдруг, перебивая его, резким, прерывистым, лающим криком ворвался в размеренные тяжелые удары знакомый тревожный голос сполоха… Он рявкнул раз, два и три и вдруг залился сплошным завыванием. Тогда вдруг все сотни народа на миг задержались на улицах, словно не веря себе, прислушались, переглянулись, и вся степенность пропала: пустились, размахивая руками, локтями, побежали, толкаясь и обгоняя друг друга…
А на Троицкой площади у собора, с которого мерно гудел гулкий благовест, растерянно собралась небольшая кучка попов и приказных, и Рафаил исступленно кричал в лицо земским старостам Русинову и Устинову:
– Вор гилевщик Гаврилка вас гнул в турий рог, на пытку таскал да палил огнем, а вы устрашились заводчиков пущих унять! Сполох в городу допустили!.. Новый мятеж учинится, и вам быть в ответе, и вас государь не помилует, воры!..
Русинов и Устинов стояли молча, потупясь.
4
Народ послал Гаврилу Демидова, Михайлу и Прохора Козу во Всегороднюю избу сказать, что меньшие посадские и стрельцы новых приказов тогда поцелуют крест, когда Хованский уйдет от города вместе со всем войском и когда из крестоприводной записи будут исключены места о письмах к литовскому королю.
Русинов, Устинов и Неволя Сидоров поскакали тогда к Рафаилу.
– Владыко, – сказал Устинов, – лучше уговорить боярина. Страшимся, хуже не сталось бы над тобой и над нами, страдниками государевыми. Опять гиль заводят худые людишки с Гаврилкой.
– Пиши, владыко, боярину, чтобы ушел недалече от города, скрылся бы с глаз, а крест поцелуют, тогда б воротился, – сказал Русинов.
– Не мочно так, – возразил Рафаил, – купец и тот слово держит, а то и торгу не быть. И я слово дам, но уж не нарушу. Слово церкви святой – камень… Я письмо напишу, а ты повези.
Но Русинов боялся, что если Хованский ответит отказом, то псковичи обвинят новых старост в нежелании уговорить боярина, и потому он согласился поехать только с выборными молодших посадских.
Михайла Мошницын, Прохор Коза и мясник Леванисов собрались с Русиновым в Снетогорский монастырь.
– А что, коли нас там схватят? – сказал Мошницын, прощаясь с хлебником.
– Схватят вас, и не рады будут, – ответил Иванка, – побьем всех больших в городе. Рафаила в тюрьму посадим, а воевод и дворян убьем до смерти.
– Я сам расправу над ними возьму! – твердо сказал Гаврила.
И выборные поехали.
5
В гостевую келью Снетогорского монастыря вошел молодой монах, поклонился боярину.
– От владыки, боярин, – сказал он.
– Хвалился владыка ваш три дни назад все уладить, ан что же тут трапилось? Попал, знать, и сам во полон?! Нынче слышали снова бесовский трезвон по городу! – с насмешкой сказал Хованский. – Черны рясы надели, так, чаете, больно сильны!
– Не признал ты меня, боярин Иван Никитич, ан я не чернец! – сказал посланец владыки и ухмыльнулся.
– А кто ж ты гаков? – вглядевшись, спросил Хованский.
– Боярин мой Милославский меня посылал к тебе, а ты и во Псков меня слал. Я твой лазутчик Первушка, боярин и воевода.
– Первушка! – воскликнул Хованский. – Отписки исправно слал! Что в городу?
– Гиль и смута, боярин.
– Вот те владыка святой! – про себя проворчал Хованский.
– Боярин стоял, не сладил, – куды им унять! Там Гаврилка опять верховодит… – хотел подольститься Первушка.
– Молчи! Не холопу о том судить! Боярин как волен, так мыслит. Я попов похулю, они – меня, а холоп должен чтить обоих!..
– Разумею, боярин, – сказал Первушка.
– Что врешь! Разумеет, кто разум имеет. Разумеют бояре да думные люди, а у холопа и разума нет: у холопа – сметка. И молвить так должен: «смекаю»…
– Смекнул, боярин, – ответил Первушка. – Да слышь ты, боярин, ныне к тебе приедут посланцы от Земской избы – Гаврилка, да Мишка Мошницын, да кой-то еще из стрельцов и с письмом от владыки. Велел мне владыка сказать-де, мол, ты бы, боярин, размыслил, что деять. Гаврилка опять ныне силу взял, и народ не хочет креста целовать.
– На что ж попы в город с крестами влезли! Я так-то и сам тут стою. Мне креста не целуют и им не целуют… Чего ж было лезть?!
– Владыка сказал…
– «Владыка, владыка»!.. Чего ты с владыками лезешь! Ты лучше скажи, с какой стороны город приступом брать. То и дело!..
– С Великих ворот. Там наши стрельцы по стенам, сами лестницы скинут, – шепнул Первушка.
– Тебе отколь знать?!
– Я спрошал их о том…
– Чего-о-о?! – удивленно спросил Хованский.
– Спрошал их вечор. Мол, попы совладать не сумеют. Придется боярину лезти на приступ. С какой стороны ему лезти?..
– А быть тебе во дворянах! – сказал боярин.
6
Хованскому пришла пора либо тотчас же лезть на приступ, либо бросать осаду: войско его голодало, дворяне бежали в свои поместья, чтобы защищать их от мятежных крестьян; лужские казаки, присланные на помощь, были ненадежны; восставшие крестьяне не пропускали к нему гонцов из Москвы и обозов с хлебом, и был слух, что из уездов подбираются многие сотни крестьян, чтобы напасть на Снетогорский монастырь. Хованский вовсе не был уверен, что при таком нападении московские стрельцы сохранят ему верность.