очникам, как матери ткали нам одежду и как отцы учили ходить за плугом, класть стены и владеть копьем и топором, чтобы защитить это поле и этот дом; и сияющий Храм на горе, и торжество Двенадцати колен Израилевых, и подвиги отважного и жестокого Давида, и славу мудрейшего из людей — царя Соломона; и была Ассирия, и чужбина, и старики, которые детьми покинули родину, вернулись на родные пепелища и построили Храм вновь; дым истории сплетается в пелену, и сыплются даты и годы, как зерно из порванного мешка, в выстелевшейся по бесконечному времени струе лет остались Масада, последняя крепость на последней горе над Мертвым морем, и наши мертвые, которые выбрали вечную свободу в смерти, не приняв жизни рабами; и александрийская резня, и сожженный Ерушалаим, и Великий Рим, столицы и страны мелькают в золотой струе зерен времени, прячутся в пыли, блестят под солнцем, а поверх всего стелются без края черные дымы над лачугами гетто, костры из горящих книг и горящие на кострах седобородые старцы, обрывки смиренных и отчаянных молитв сквозь пламя, полные черной тысячелетней мудрости детские глаза, скорбные глаза старцев тлеют черным закатным огнем под детскими лбами, гладкие детские лица будущих старцев и мудрецов, врачевателей и поэтов, еще отливают вороным глянцем седины просветленных цадиков, и тянутся бесконечные шествия изгнанников из черного зева веков в бесконечную тьму грядущего, вечное странствие суждено нам, жестока любовь Того, кто избрал нас между всеми народами, тяжка ноша, что взвалил он на избранный народ свой в знак великой миссии нести Свет и Истину в мир, утверждать верность Его заветам, Его заповедям и законам, сияет золотое солнце в голубом небе над градом на Семи холмах, да отсохнет моя правая рука, если я забуду тебя, Иерусалим, сойдет Мессия и восторжествует мой народ над другими народами и врагами своими, на будущий год в Иерусалиме, и никто не узнает, как сгинули те неверные, что остались в Египте и не пошли с народом своим через море и пустыню, как растворились в вечности и мире оставшиеся в Вавилоне, кто не вернулся на пепелища, чтобы восстановить Храм, сгинули те, чья кровь лилась по улицам Александрии, растекся по странам и землям и высох, растворился в воздухе чужбин пот тех, кто был продан в рабство на рынках великого Рима, кто предпочел стать рабом, но не умереть в Масаде, чья твердыня высится ныне и присно и во веки веков, а выступающие из тьмы небеса уже прорезаны минаретами и мавританскими башнями, расчерчены колоннадами Альгамбры, протканы арабской витой речью, Кастилия, кастаньеты, перезвон музыки ладино, а уже собираются латные рыцарские колонны крестовых походов, и прах еврейских местечек отмечает их движение, и бегут со скарбом и без скарба, восходят на костры, принимают крещение, чтобы ночью за закрытыми дверьми извлечь из потайных мест священные свитки, чтение и молитва, жалоба и молитва, молитва и надежда, надежда и вера, и скорбь, и принявший крещение Кристобаль Колон стремится на неведомый и свободный Запад, ветер истории гонит суденышки через океан, шрамы памяти, шрамы истории, изгнание из Англии, из Германии, погромы и резня, грабеж и погромы, летящий пух из распоротых перин и изнасилованные дочери, треск выломанных дверей и звон разбитых окон, нескончаемая украинская резня и границы гетто, нищета и черта оседлости, завораживающие легенды о всемогущем банкирском доме Ротшильдов, изуродованные тела в грязи, беспомощность безоружных, и слух о новой земле, новом свете, земля обетованная, гражданская война в России и погромы, казаки, сладкая доля комиссарской власти и вновь разоренные синагоги, тюрьмы для помнящих молитвы и блюдущих закон; а уже звенит стекло Хрустальной ночи, дымят крематории, миллионы уходят в их топки, возносятся дымом в небеса, нет больше менял и ювелиров, врачей и аптекарей, портных, сапожников, нет ученых и мудрецов, но уже в Америке и в России евреи делают чудовищную бомбу, конец мира близок, и та же скорбь в глазах, и тот же юмор — победа и утешение гонимых, и уже пускают вчерашних жидов в университеты и правительства, это мы делаем кино и создаем новую философию, наживаем миллиарды и делаем открытия, но там, в глубине души, в подсознании, в генной памяти — все тот же страх, та же готовность к Катастрофе, к дальней дороге и казенному дому, к поношению и побоям, две тысячи лет оскорблений не отзвучали еще в генной памяти, в слухе, разбирающем шепот и мольбы предков и поколений, и скрип двери, стук шагов, лязг оружия, наглый голос и злой навет — звучат где-то глубоко-глубоко, стоит только замереть и прислушаться: заношенные лапсердаки, замурзанные дети, загнанные жизнью жены и тощие куры в нищих двориках, а если деньги, золото, лавка, сукно — по согнутый хребет, подлая улыбка, угодливость и услуга, и вечная, постоянная, неизбывная готовность к пинку и плевку, смеху и оскорблению, пыль польских шляхов и сетчатая тень испанских олив, английские туманы и веселая брань южных базаров, погоны царских жандармов и колья толпы, и крик, крик, крик, стон, страх, страх, и если пришли деньги, и права свободного человека, и дети выучились и вышли в люди, и никто не оскверняет синагогу, и тебе уже нечего бояться — ты знаешь, знаешь, это не ты, это сто поколений твоих предков — сто поколений, готыне! — знают: все равно впереди Судный День, бешеный огонь и беспощадный шторм, развеваются черные и седые волосы по ветру, рушится кров твой и пуст стол, беспомощные толпы бегут прочь от насиженных мест, и снова нет спасения, и мертвецы народа твоего вновь останутся без погребения, раздирать тебе одежды твои и читать кадиш, и ты готов, там, в глубине тысячелетней души твоей ты всегда и в любой миг готов к этому, пылают костры истории, костры памяти, погребальные огни судеб, летят во мраке искры надежд, стынут за спиной обломки былого счастья, и вот тогда ты вспомнишь все грехи свои пред ликом Его, все преступные и позорные слабости и ошибки, и захочешь изблевать из уст своих мерзость свою и глупость свою, которая хуже мерзости, но уйдет уже время для этого, и только вечное отчаянье останется тебе, безнадежные жалобы и бесполезные молитвы останутся тебе, потому что виновен ты пред лицом Его: ты не умышлял Его волю, не понял Его наказ, ты занесся и возгордился, ты уподобился язычникам и тешил гордость свою, и обрек себя на тяжкую участь, уготовил себе страшную стезю, и поэтому были скорбны глаза твои, и горек смех довольства твоего, потому что пришел час — теперь встань и иди, и не сам ты пойдешь по воле своей, но погонят тебя те, кому в гордыне своей ты решил уподобиться, отринув заветы отцов твоих. Настало твое время плакать, и не будет тебе утешения, ибо сам взял ты на себя тяжкий грех: последовал Злу, забыв… забыв… вспомни, вспомни!