Ислам не одобряет спиртного, но бутылка подпольного коньяка у него нашлась. Мы выпили за древний и судьбоносный 68-й, и каждый пожалел, что не убил другого.
Де Голль оказался слабаком, а могущество СССР мы недооценили. Запретить компартию, каленым железом выжечь всех леваков, сослать на каторгу марксистов всех мастей. В Советском Лагере они установили диктатуру коммунистов — так нашим неокоммунистам это не подошло, пролетариата они себе не нашли. И заменили обуржуазившихся работяг революционным эрзацем: маргиналы, мигранты, гомики с феминистками и негры с арабами. И в результате устроили диктатуру радикального ислама. Который мгновенно передушил всех упомянутых, кто не вписался в шариат.
А потому что давить надо не людей, а идею. В зародыше. Вместе с носителями.
— Чего ты ноешь? — спросил Кон-Бендит. — Мы же предупреждали, что вас снесем? Вместе с вашим гребаным государством. Вот и снесли. Не так, так эдак. Между прочим, в исламе гораздо больше равенства и справедливости, чем было в вашем лицемерном, фарисейском, приобретательском обществе господства денег.
…Я часто думаю, что мы могли заключить договор с СССР. Чтобы их юных левых друзей приняли в советские сибирские концлагеря, приобщиться к коммунизму лично. В обмен за услугу мы бы обеспечили русским торговые льготы и поставки технологий. А у себя мы установили бы диктатуру капитала. Иначе говоря — свободного предпринимательского общества, любые покушения на которое карались бы каторгой. Но лучше гильотиной.
О, как взвыла бы прогрессивная общественность! Франция могла бы оказаться в изоляции — и политической, и экономической. Но прожила бы! И теперь все были бы в полной жопе — а мы жили нормально, и от них всех бежали бы к нам. В нормальную страну. С нормальными правами. А нынче и бежать некуда.
И тут с башни собора Сен-Мишель-э-Гюдюль донесся протяжный крик муэдзина, призывавшего на молитву. На такой дистанции я бы снял его первым выстрелом, но ведь это аудиозапись, пущенная через стадионную колонку.
Глава 75. Канцелярин
Мы видим палату не то госпиталя, не то санатория. Большую палату и шикарную. За окном во всю стену — берег озера на фоне гор, зелень внизу переходит в снежные пики вверху: это Швейцария. Крайне живописный пейзаж, сто миллионов долларов. А почему вы решили, что это именно Швейцария, а не Баварские Альпы? А потому что Швейцария сохранила свою государственность и свой нейтралитет. И там можно без тревог доживать свой век и умирать спокойно, что в Германии отнюдь не гарантировано. Особенно столь одиозной фигуре, как бывшей фрау канцелярин, чуть не угрохавшей свою страну вообще.
И вот она лежит, опутанная трубочками и проводами, как сдувшаяся вяленая картофелина, поддерживаемая гидропоникой. Изголовье автоматизированной ортопедической кровати высоко поднято. И рядом сидит необыкновенно располагающей внешности пожилой джентльмен в пасторском воротничке.
— Господь наш всеведущий знает все, фрау Меркель, — ласково продолжает он. — Открывая душу, вы лишь облегчаете ее. Все в Дольнем мире, на нашей печальной земле, остается без изменений. Изменяется лишь путь вашей души в ее благом восшествии в мир Горний и Вечный. Ничто не изменится, кроме оценки на Высших Весах — кто же вы были в этом бренном мире. Нельзя покидать землю, храня в душе груз невысказанных сомнений и грехов, оставшихся без покаяния. Этот груз не даст душе подняться, он тянет ее вниз, и ее вечные скитания во мраке и страданиях ужасны, безысходны. Но мы не допустим этого, дорогая Ангела. Говорите же, вам нечего бояться, времени остается все меньше. Ведь мы оба знаем, что вам хочется сказать. Мой долг — помочь вам, как любому страждущему. Как помогли столь многим и вы в вашей славной жизни. Итак! Когда вы начали работать на КГБ? Начнем с начала: когда вас завербовали?
Легко сказать. Лицо Ангелы Меркель на ортопедической подушке желтеет еще более, дряблая плоть оползает с черепа, посвистывает уходящая в ноздрю трубочка, прикрепленная полоской пластыря.
— Я вас не понимаю, — неслышно выговаривает она, а смерть все поднимается и завладевает её существом: заостряется и белеет кончик носа, щеки делаются серыми, глаза проваливаются в воронки.
Пастор сдергивает свой воротничок, открывая накачанную шею, извлекает из внутреннего кармана пиджака алую коробочку, вынимает из нее что-то плоское, цветное, и зажимает в неживом влажном кулачке Меркель.