После двадцать шестой подписи Грант велел избранников всех народов разогнать, что и было исполнено к облегчению обеих участвующих сторон.
— Хилые-то они хилые, а какие шустрые! — одобрил полк вслед разбегающимся.
После заключительного построения на площади перед главным входом генерал Ли посмотрел ласково и осведомился:
— Надеюсь, вы сохраните наши памятники, господин президент?
— Не сомневайтесь! — ответил бравый президент, встал с барабана и отдал ему честь. — Вечером вы все узнаете по «Фокс Ньюс» от Такера Карлсона.
Глава 79. Теория справедливости и практика бумеранга
Сол Стайн, которого когда-то звали Саулом Вассерштейном, и был он в детстве российским евреем из Забайкалья — близ границ Монголии и Китая, куда была выслана их семья в годы после Второй Мировой Войны, когда Сталин готовился покончить с русскими евреями… но мы отвлеклись, нам и без многострадальной истории евреев в Америке сейчас головной боли хватает. Итак, Сол Стайн сидел в своей съемной студии на Брайтоне, 8-я Брайтон-стрит 1265, и, как все последние двадцать лет, мечтал. Он мечтал, и оформлял свои мечты в книгу. Он верил, он знал, что это Великая Книга.
Он сидел за столом у окна на своем седьмом этаже, за крышами в проулке был виден серый ровный океан; и он тюкал двумя пальцами по клавиатуре своего «Делла»:
О, если бы было возможно оживлять людей!.. Если бы всей силой нашей страсти, потратив все средства жизни, появилась бы возможность оживить только одного, самого желанного человека!.. Я готов совершить преступление, подлог, кражу, чтобы обрести эту возможность. И нет предела возможностям человека, когда жажда его подобна жажде богов.
Я нашел эти средства. Я нашел эту возможность. Я стал счастливейшим из людей. Толпы жаждущих рвались ко мне и молили оживить их умерших детей, родителей, любимых.
И я полетел в Бостон. В аэропорту взял машину и приехал на кладбище Маунт Оберн. Не торопясь прогулял мимо сфинкса Мартина Милмора, поклонился могиле великого Генри Лонгфелло; листва шелестела, погода была хорошая, и в умиротворенном настроении я нашел надгробие Джона Ролза.
И я оживил Джона Ролза. О, великого философа и гуманиста ХХ века, профессора Джона Ролза. Я купил ему серый костюм в «Марксе и Спенсере», голубую сорочку и оксфордский галстук. И замшевые туфли. Поместил в приличествующую его статусу профессорскую квартиру. И посадил старого сухопарого джентльмена в покойное кожаное кресло, доброе клубное кресло, обитое потертой свиной кожей. Я плеснул ему в стакан «Гленморанжа» и бросил кубик льда. Я протянул ему трубку, прямой пенковый «Данхилл», и разрешил курить.
— Но я не курю, — удивился он.
— Теперь куришь, — сказал я. — Так мне больше нравится. Тебе идет трубка.
Он прекрасно смотрелся, сэр Джон. И прекрасно смотрел своими блеклыми от возраста голубовато-серыми глазами сквозь очки, отблескивающие сиреневой просветленной оптикой. И седой профессорский хохолок подрагивал над высоким лбом. О, он был импозантен и учен.
И я с поклоном протянул ему очередное переиздание его «Теории справедливости» и со всем почтением попросил автограф. И он начертал его твердым крупным почерком вкось титульного листа.
Ах, господи, он ведь был сам-то по себе хороший парень, и честный, и добрый, и если б он никогда ничего не писал — цены б ему не было. Орудие Зла может выглядеть обольстительно и само не ведать, что творит…
— А теперь я объясню тебе, зачем я оживил тебя, гадина, — сказал я и ударил его толстой книгой по сухощавой англосаксонской морде, с чмоком, с треском, так, что очки улетели в угол и вставные зубы щелкнули звонким фарфоровым стуком.
— Пятьдесят лет твоей поганой ложью промывали мозги студентам, — сказал я и треснул его по башке, и клянусь — из столкновения книги с головой произошел двойной тупой звук. — Ты хоть там, за гробом, глядя сверху — понял, что ты насочинял, сволочь? Ты хоть Там понял, что из этого вышло? Хоть Там сообразил, что соорудил ложь на погибель собственной культуры?
Зачем ты это писал, старый урод? Захотелось помолодеть? Приблизиться к задорному революционному студенчеству? Попасть в струю новых веяний? Ты что решил: отменить зависть, предписать всем любить друг друга как одна семья — и делить на всех, трудягам и паразитам поровну? И эту хрень собачью ты, эпигон евангелиста Луки, жертва марксистской пропаганды, выдавал за науку?
Иди на улицу, подлая тварь!!! — заорал я. — Смотри, во что превратился наш мир! Один иди, вечером иди, в черный квартал иди! А когда прирежут, я снова оживлю тебя и заставлю ходить туда каждый вечер!