Понимаешь ли, в чем твоя ошибка. Демонстративный прокол твоей знаменитой теории. Ты исходишь из мысленного эксперимента. Из такого чистого логического допущения. Что если люди не будут знать о себе ничего — насколько они умны или глупы, сильны или слабы, энергичны или вялы, красивы или уродливы, и так далее — то они не смогут предполагать, высокое или низкое они займут место в обществе, которое только собираются построить. Преуспеют или опустятся на дно. И тогда они заранее захотят создать общество всеобщих гарантий. Общество гарантированного минимума. Чтоб никто в нем не пролетел, если окажется неспособным.
И тогда они заранее договорятся организовать такое общество, с такими законами, чтоб тот, кому повезло больше — отделил часть своих благ в пользу того, кому повезло меньше.
То есть! Они делят и продают шкуру неубитого медведя — нарезав эту шкуру, еще не существующую, на равные доли. А почему это справедливо? Потому что если быть честным — то никто не знает, чего достигнет, но каждый хочет застраховаться от бедности. И договариваются на уравниловку.
Если из массы слов, предложений и логических конструкций, которые ты нагородил в своей знаменитой «Теории справедливости», извлечь суть — это будет примитивная и старая суть: перераспределение общественного богатства в пользу аутсайдеров и уравнивание их в результатах с победителями. «Отнять и поделить!» Слушай, я тебя уважаю. Нагородить столько высокоумной херни — единственно ради обоснования вечного коммунистического тезиса: от каждого по способностям — а благ всем поровну.
Погоди — я портрет Маркса тебе на стеночку повешу. Та-ак… вот, теперь ровно висит. Ну, и Ленина, да? А Троцкого почему нет?
— БЛАГИЕ НАМЕРЕНИЯ ЮНОСТИ –
…И вдруг я увидел, что в кресле передо мной развалился, закинув ногу на ногу, сухощавый светловолосый парень в армейской форме, с сержантскими нашивками, с Бронзовой Звездой на груди, и буквально пронзает меня своими холодными голубыми глазами. Только глаза, если присмотреться, на самом деле не холодные, в них боль на дне и страдание. На самом деле нет там никакого дна, и никакого страдания на дне, но я пытаюсь передать впечатление от взгляда, вы меня понимаете.
— Слабые тоже должны жить, — говорит парень. — Больные тоже должны жить, — говорит он, и я вижу, что сейчас он заплачет. — Каждый человек имеет право на счастье говорит он. — На человеческую жизнь.
И так мне его становится жалко, что сам сейчас заплачу. Я вспомнил, что два его брата умерли в детстве, и он, Джон, всю жизнь нес в себе вину за их смерти. Он заболел дифтеритом, и пятилетний младший брат заразился от него и умер. А через год он слег с воспалением легких, и второй брат, тоже младший, тоже заразился от него. И тоже умер. И вот он прожил жизнь с памятью о них. Тут не надо быть психоаналитиком, чтобы понять, что у него в подсознании, что он пронес в душе через всю жизнь, и как сложились его взгляды.
— Прости, — сказал я. — Прости меня. Ты прожил жизнь с великой любовью. И с великой жалостью.
— Если бы я погиб, это было бы справедливо, — сказал сидящий передо мной сержант.
— Они были маленькие дети, Бобби и Томми. Я понимаю. Прими мои соболезнования. Прими мои самые искренние, самые сердечные, я не знаю, вот я не знаю, как разделить, как утешить твою скорбь. Честное слово.
— Спасибо, — сказал он.
— Вспомни Уайльда, — сказал я: — «Ведь каждый, кто на свете жил, любимых убивал».
— Вот и я хотел, чтоб этого больше никогда не было, — сказал молодой сержант, прошедший ад боев. — Причем надо помнить, что обычно убивают не любимых, а тех, кого ненавидят. Вот ненависти и не должно быть места. Научись любить человека — и всем будет хорошо, тебе же первому.
— Ага, — сказал я. — Из любви и начинают уничтожать тех, кто не понимает, как надо любить и кого надо любить. А еще тех, кто недостоин любви, по мнению устроителей всеобщего счастья. Хоть Французская революция, хоть Русская, хоть Куба или Северная Корея.
— ВТОРАЯ БУТЫЛКА –
Мы выпили за всех, кого любили, и кто ушел раньше нас. За всех, кто не дожил свое, кого обделила судьба, или неправедно обделил Бог, в которого Джон перестал верить на войне, среди смертей и страданий. И мне было трудно говорить, и я не знал, как его утешить. Ему не нужна была правда. Она была ему совершенно чужда. Он жил во Вселенной равенства и справедливости, и это была счастливая Вселенная.
Боже мой, до чего доводят нас благие намерения…
— Понимаешь, в чем твоя ошибка, — сказал я. — Ты решил уравнять живых, нормальных людей — и вымышленных, условных, абстрактных, с некими принципиально не существующими качествами. Принципиально не людей!