рецензия на роман;
уцелевшие отрывки, останки некоей старой книги;
пересказ романа глуповатым читателя другу;
спор-диалог о романе: двое перебивают и дополняют друг друга;
лекция о книге профессора в университете;
обсуждение такой лекции студентами на вечеринке;
обсуждение книги на форуме в Сети.
Мы никогда не узнаем, удалось ли ему осуществить свой замысел.
Книга XI
Глава 82. Шут — потомкам
Хорошо быть дураком: ты можешь говорить правду, и требовать, чтобы тебе за это ничего не было. Я шут короля! С тех пор как Кен Кизи послал всех пролетать над гнездом кукушки, как фанера над Парижем, (а кукушка выкинула всех птенцов в дурдом), косить под психов стало стильно. Человек дождя. Аутисты, социопаты и ЛСД: мы дети с особенностями развития. А у тебя какие особенности развития? А я сажусь срать прямо посреди тротуара. Гм, а у Эйнштейна тоже были особенности развития? Может, вы оба гении.
Вообще-то еще у Фолкнера дурачок Бенджи Компсон рассказывает историю, и получается роман «Шум и ярость» — просто-таки новая литература. Тогда уж психом был еще маркиз де Сад — сидел в реальном дурдоме, причем центральном, парижском, передовом, да еще по приказу самого Наполеона: он отражал эпоху нового безумства через призму подлинного приюта умалишенных.
О нет! Шуты, ярмарочные и королевские шуты — вот они, провозвестники правды в искусстве! Фигляры и паяцы, петрушки и арлекины, мудрецы в дурацком обличье — это они потешали толпы и государей, довольствовались обносками и объедками, и с наслаждением подносили зеркало к тупым рожам простонародья и спесивым рылам сильных мира сего. За правду чаще платили медью, чем золотом, и чаще навозом, чем плетьми — и на том спасибо.
И вдруг безродный шут оборачивается королевским комедиантом, его шутки ловят, улыбке кланяются, за ним пишут придворные историки и толкуют приблудные философы — темный благородный лак растрескался от времени на его портрете в вычурной лепной раме, потусторонние отблески играют во взоре, лукавый утешитель властителей и сирот делается до точности похожим на алхимика, чернокнижника, наперсника самого дьявола, бархатный берет затеняет его высокий лоб, седая борода серебрится — да это Нострадамус, Мишель Нострадамус, он, пророк, кому ведомы тайны мира и времени, потрясатель умов, всезнающий скептик и тайный еврей — он сходит с портрета на стене и негромким, богато интонированным баритоном спрашивает:
— Верно ли я понял, что вы приступили к выполнению этого пророчества?..
И сто тысяч крошечных пророков, отпечатанных с одного клише, отставив ногу назад и согнув колени, в поклоне отвечают хором:
— Да, сэр! — с университетских кафедр и телевизионных студий, с городских площадей и редакций газет отвечают они. Из Кремниевой Долины и с Уолл-стрита, с палуб яхт и бассейнов вилл, с дымящихся улиц и миллионных митингов — они отвечают: «Дрожите, дряхлые кости!»
…Остался всего миллиард лет до конца света. Иногда кажется, что этот миллиард уже кончился. Истлевшие кости всех друзей и врагов, святых и мерзавцев, идиотов и гениев сгорят и испарятся в последней вспышке взорвавшегося Солнца. Угрожаемые своей звездой, мы суетимся по муравьиным делам.
Интересно, как будет чувствовать себя последний человек на Земле? Иногда мне кажется, что это я. Уже несколько лет я никого не видел. И хотя опасаюсь встречи с людьми — от них хорошего не жди! — а все-таки спокойней думать, что где-то живут люди, их много, они разбросаны колониями, островками, и как-то выживают, налаживают жизнь. А иногда я отчетливо понимаю, что весь мир существует только в моем воображении. История кончается на мне.
Однажды утром я проснулся, просветленный мыслью: каждый должен думать, что история кончается на нем! Должен был думать, пришлось поправить себя, и светлое настроение затенилось привычной хмарью.
Короче, уже давным-давно я пишу письмо потомкам. Собственно, вся моя жизнь… да что моя! — вся жизнь любого человека и все его дела, если подумать, это послание потомкам. Которые тебя не просили. Каким потомкам?.. А черт их знает. Должно же что-то быть после тебя. Может, из уцелевшей колонии, спрятавшейся в отдаленной горной глуши Азии, снова поведется и размножится род людской. Может, африканские обезьяны через миллион лет, не имея более умных конкурентов, разовьются в людей. А может, бездушные сверхсложные машины, научившиеся совершенствовать себя, до того усовершенствуются, что очеловечатся до людского уровня. Таково наше подсознание: оно-то твердо знает, что человек всегда часть какого ни на есть человечества: хоть своей трущобы, хоть Монгольской Империи, хоть Лиги Плюща.