Я вылез из-под одеяла и разбудил Вальку. Она проснулась сразу же, как только я тронул её за плечо, и вскочила как встрепанная. А ведь дома ужас сколько с ней надо возиться, прежде чем она продерет глаза. И хнычет, бывало, и просит, чтоб ещё дали поспать, А вот, оказывается, может же просыпаться сразу.
Видно, Глафира прямо с ног валилась. Она еле дошла до своей постели, легла и сразу заснула. Валька заявила, что она обязательно хочет дежурить у флага. Я подумал и спорить с нею не стал. В конце концов к флагу Жгутову незачем подбираться. А в пещере Жгутов может попытаться какую-нибудь гадость устроить. Так лучше, чтобы его мужчина встретил. Я уселся немного подальше от пещеры, так, чтобы мне был виден и Вальки и пост. Она отправилась, Я смотрел, как она поднялась на вершину и у них с Фомой затеялся разговор. Мне показалось, что они ругаются. Валька размахивала почему-то руками, Фома на неё наступал. Оказалось, что я был прав. Валька вернулась, чуть не плача. Фома сказал ей, что он будет продолжать дежурить и чтоб она шла спать. Она с ним спорила, но он на неё наорал и прогнал вниз. Кажется, ясно – человек ведет себя, как мужнина, хочет отдежурить за тебя. Благодарной надо быть, но Валька явилась надутая, сказала, что спать все равно не будет, и вообще держала себя так, будто Фома её чем-то обидел. Я пытался ей объяснить, но разве она человеческий язык понимает! Фома прохаживался у флага, сунув руки в карманы куртки и втянув голову в плечи. Видно, он очень замерз. Я и сам начал замерзать. Странно все-таки здесь, на севере. Солнце светит ночью, как днем, ну и пусть было бы, как днем, тепло. Так нет, ночью солнце светит, а все-таки холодно! Я стал прохаживаться взад и вперед, а Валька ушла в пещеру, и я думал, что она ляжет спать. Пусть хоть выспится. Она же ещё маленькая, ей нужно набирать силы. Я ходил и негромко повторял: «Холодно, холодно, холодно, холодно, холодно, холодно, хочется есть! Голодно, голодно, голодно, голодно, голодно, голодно, хочется спать!» Получались почти стихи. Я даже попробовал напевать их, но перестал, потому что вышла Валя, закутанная в одеяло, и присела у входа в пещеру.
– Чего не спишь? – спросил я.
– Так, – ответила она коротко. И, помолчав, вдруг сказала: – Ой, Данечка, как тут холодно, мокро! – Потом ещё помолчала и сказала мечтательно: – Помнишь, мама, бывало, котлет нажарит и все нас уговаривает: съешьте ещё, съешьте ещё. А мы отказываемся. – Она ещё помолчала и добавила убежденно: – Дураки!
– Ты, Валька, об этом не думай, – сказал я. – Ты о том думай, что сейчас по всему морю суда рыщут, самолеты над морем летят, по радио переговариваются. С берега спрашивают: «Ну как, не видать там Даню и Вальку?» А с судов, с самолетов отвечают: «Нет, пока не видать. Но ничего, скажите докторше, чтобы не беспокоилась. Найдем её ребят».
Мне самому понравилась эта картина. Я как-то раньше не думал об этом, а теперь представил себе, как в рубках стоят капитаны, в самолетах штурманы прокладывают курс, радисты отстукивают срочные сообщения, и все это из-за нас. Как ни говорите, а здорово!
Валька быстро вошла в игру.
– Гудок на судне гудит: «Найду-у-у!» А мотор на самолете ревет: «Р-р-разы-щем!» – сказала она. Потом помрачнела и добавила: – Скорей бы!
Мы оба долго молчали. Холод проникал в рукава и за шиворот. И слабый я был. Можно, допустим, не думать о том, что хочется есть, а все равно, если голодный, ноги становится как ватные и руки слабеют. Я задумался и сам не заметил, что сказал громко:
– Ну куда, куда он спрятал? Куда он мог спрятать?
Валя, наверное, думала о том же. Она очень оживилась.
– Даня, – оказала она, – давай ещё поищем. Не мог же он все съесть. Значит, где-то лежат хлеб и консервы. Ты не помнишь, какие там были консервы, Даня?
Я не стал ей отвечать на этот глупый вопрос. Не всё ли равно какие! Стали бы мы с ней сейчас разбирать, мол, эти мы любим, а эти мы не едим.
– Тут не искать надо, – сказал я, – тут думать надо. Тут какая-то хитрость есть.
– Какая хитрость? – удивилась Валя.
– То-то и дело, что не поймешь. Конечно, я охотнее бы поговорил об этом с Фомой; он парень, неглупый, и у него могли быть интересные соображения. Но Фома стоял на своём посту, я – на своём, и никак нам нельзя было переговорить. А между тем мне приходили в голову мысли, над которыми следовало подумать, и я решил, что лучше я хоть при Вале их выскажу, чем буду хранить про себя. Когда вслух рассуждаешь, то многое становится понятным.
– Ты слышала, Валя, – сказал я, – что был такой знаменитый сыщик Шерлок Холмс?
– Он расследовал дело «Баскервильской собаки» и дело «Пёстрой ленты», – деловито сказала Валя, – и ещё много интересных дел.
Я кивнул головой:
– Он самый, Так вот, он всегда осматривал место преступления, замечал все мелочи, а потом закуривал трубку или на скрипке играл и думал. И все, понимаешь, принимал во внимание, ставил себя на место преступника… Раз!… И вдруг всё понимал.
– Ну, ну, и что же? – нетерпеливо спросила Валя. У неё разгорелись глаза, и она даже стала ерзать на камне от нетерпения. – Так ты тоже все хочешь понять?
– Постараюсь, – скромно сказал я. – Вот давай порассуждаем, представим себе все, как было, поставим себя на место Жгутова и…
– … и рраз… всё поймем!… – восторженно перебила меня Валя. – Да?
– Постараемся, – поправил я её опять. В Валькином возрасте все кажется легким: раз – и готово. Я-то уже понимал, что все это далеко не так просто. Я встал и, прохаживаясь взад и вперед – так, кстати, мне было и теплее, – начал рассуждать вслух:
– Когда Жгутов мог вынести с бота продукты? Сначала мы все были вместе. Помнишь? Бот выбросило, Фома пришел за нами, и мы все собрались возле Фомы Тимофеевича. Жгутов был, во-первых, с нами, я его помню, а во-вторых, мы все собрались около бота. Значит, в это время он вынести ничего не мог.
– Так, так, – закивала головой Валя, ёрзая на камне от нетерпения. – Правильно, правильно.
– Дальше мы с тобой и с Фомой пошли искать пещеру, а– тетя Глаша сидела возле бота, охраняла Фому Тимофеевича. Значит, опять-таки ничего Жгутов вынести из бота не мог.
– Так, так, – кивала Валька головой.
– Потом мы тащили с бота постели и перетаскивали их в пещеру. А тетя Глаша по-прежнему сидела у бота. Жгутов ничего вынести с бота не мог.
– Не мог, – увлеченно повторила Валька.
– Потом мы повели Фому Тимофеевича в пещеру. Жгутова с нами не было. В пещере мы уложили Фому Тимофеевича, сняли с него сапоги, немного поразговаривали, и он послал нас на бот за флагом. Мы пошли на бот, и уже в это время там не было спичек. Значит, Жгутов уже к этому времени всё с борта вынес. Значит, он выносил именно тогда, когда мы были в пещере.
– Даня, – сказала Валя, – я даже не знала, что ты такой умный! Ты прости» я иногда обижала тебя…
– Ладно, – сказал я скромно, – будем рассуждать дальше. Сколько времени мы провели в пещере? Ну, допустим, пятнадцать минут. Ну, возьмем с запасом, пусть даже двадцать.
– Ну, пусть двадцать, – согласилась Валя.
– Ну, скажем, Жгутов влез в бот, пока мы вели Фому Тимофеевича – мы шли к боту спиной, – ну, сколько мы шли? Пять минут самое большее.
– Самое большее, – кивнула головой Валя.
– Значит, всего двадцать пять минут. Не могло же сходиться время секунду в секунду, не мог же Жгутов точно знать, когда мы выйдем из пещеры. Значит, должен был он хоть пять минут иметь в запасе. Значит, самое большее было у него времени двадцать минут.
– Двадцать минут, – как эхо, откликнулась Валя.
Она была вся поглощена моим рассуждением. Глаза у неё горели. Она даже сбросила одеяло, ей стало жарко от возбуждения.
– Теперь посмотрим, что он должен был сделать за эти двадцать минут. Он на острове в первый раз. Значит, он не мог знать заранее, что, мол, там-то и там-то есть какое-то место, которое почти невозможно обнаружить и в котором можно спрятать целую кучу, продуктов. Значит, он должен был найти такой тайник. Мы осмотрели остров внимательно и ничего не нашли. Значит, найти тайник не так просто. Ну, скажем, ему повезло. Но десять минут должен он был на это потратить?