— Не ваш, мэм? — прервав бесконечное жевание гама, спросил второй городовой.
Лучников прошел мимо камеры.
Таня, не ответив городовому, резко встала, отбросила стул и побежала в конец коридора, где светилась на разных языках надпись «Выход», где чернела спасительная или гибельная ночь и медленно передвигались желтые крымские такси марки «форд-питер».
— Почему ты из Стокгольма? — спросил сына Арсений Николаевич. — Мы ждали тебя из Москвы.
— Вы не представляете, ребята, какие у меня были приключения на исторической родине, — весело рассказывал Лучников, обнимая за плечи отца и сына и с некоторым удивлением, но вполне благосклонно поглядывая на сияющую Лидочку Нессельроде. — Во-первых, я оборвал хвост, я сквозанул от них с концами. Две недели я мотался по центральным губерниям без какой-нибудь стоящей ксивы в кармане. Все думают, что это невозможно в нашей державе, но это возможно, ребята! Потом началось самое фантастическое. Вы не поверите, я нелегально пересек границу, я сделал из них полных клоунов!
Арсений Николаевич снисходительно слушал поток жаргонных советских экспрессий, исторгаемый Андреем. Дожил до седых волос и никак не избавится от мальчишества — вот и сейчас явно фигуряет своей советскостью, этой немыслимой затоваренной бочкотарой.
— Нет-нет, наша родина поистине страна чудес, — продолжал Лучников.
Он стал рассказывать о том, как целую неделю с каким-то «чокнутым» джазистом пробирался на байдарке к озеру Пуху-ярве где-то в непроходимых дебрях Карелии, как там, на этом озере, они еще целую неделю жили, питаясь брусникой и: рыбой, и как, наконец, на озеро прилетел швед, друг этого джазиста, Кель Ларсон, на собственном самолетике, и как они втроем на этом самолетике, который едва ли не цеплял брюхом за верхушки елей, перелетели беспрепятственно государственную границу. Бен-Иван, этот джазист, почему-то считал, что именно в этот день все пограничники будут «бухие», кажется, водку и портвейн «завезли» в ближайшее «сельпо»; и точно, ничто не шелохнулось на священной земле, пока они над ней летели, — вот вам железный занавес, — а от финнов — у этих сук ведь договор с советскими о выдаче беглецов, — от «фиников» они откупились запросто, ящиком той же самой гнусной «водяры»… И вот прилетели свободно в Стокгольм, а Бен-Иван через пару недель таким же путем собирается возвратиться. Он эзотерический тип.
— Да зачем тебе все это понадобилось? — удивился несказанно Арсений Николаевич. — Ведь ты, мой друг, в Совдепии «персона грата». Может быть, ты переменил свои убеждения?
Андрей Арсениевич с нескрываемым наслаждением осушил бокал настоящего «Нового Света», обвел всех присутствующих веселым взглядом и высказался несколько высокопарно:
— Я вернулся из России, преисполненный надежд. Этому полю не быть пусту!
Таня бродила по ночной Ялте и не замечала ее красоты: ни задвинутых на ночь и отражающих сейчас лунный свет «климатических ширм» на огромной высоте над городом, ни россыпи огней по склонам гор, ни вздымающихся один за другим стеклянных гигантов второй линии, ни каменных львов, орлов, наяд и атлантов первой исторической линии вдоль Набережной Татар. Она ничего не замечала, и только паника, внутренняя дрожь трепали ее. Пару раз она увидела в витрине свое лицо, искаженное безотчетным страхом, и не узнала его, она как будто бы даже и не ощущала самое себя, не вполне осознавала свое присутствие в ночном городе, где ни на минуту не замирала жизнь. Машинально она вошла в ярко освещенный пустой супермаркет, прошла его насквозь, машинально притрагиваясь к каким-то вещам, которые ей были почему-то непонятны, на выходе купила совершенно нелепейший предмет, какую-то боливийскую шляпу, надела ее торчком на голову и, выйдя из супермаркета, оказалась на маленькой площади, окруженной старинными домами, на крыше одного из них на глобусе сидел, раскинув крылья, орел, у подъезда другого лежали львы, атлант и кариатида поддерживали портик третьего. Здесь ей стало чуть спокойнее, она вдруг почувствовала голод. Это обрадовало ее — мне просто хочется есть. Не топиться, не вешаться, не травиться, просто пожрать немножечко.
На площади у подножия больших кипарисов, верхушки которых слегка сгибал эгейский ветерок, был запаркован фургон-дом с номерным знаком ФРГ. Все двери в нем были открыты, несколько людей играли внутри в карты, а голый, в одних купальных трусиках человек сидел на подножке фургона и курил. Увидев Таню, он вежливо окликнул ее и осведомился, как насчет секса.