— Это вы про насекомых, да? — спрашивает Рита, хихикая.
Артур положил свою ложку рядом с тарелкой.
— Ничего мужик не стоит! — говорит он. — Из школы выгнали, это во-первых. И здесь — один вздор в голове. Для газет писать собирается. Может, еще и стишки сочинять? Отец у него зубной врач, вот и ему бы выучиться. Зубы у всех болят, на них можно много денег заработать. А деньги — деньги миром правят! — сказал, снова взял ложку, наклонился вперед, зачерпнул ухи и добавил: — Не хотел бы я быть его отцом.
— Не хотели бы? — говорит Стефан. — А если б были?
— Если б был? Что ж, тогда первым делом воронье гнездо долой!
— Это надо его самого спросить.
— Отцу-то?
— Ему ж нравится такая прическа.
— Не прическа это, а воронье гнездо.
— Все равно сначала надо его спросить.
— Ладно, так и быть — спрошу, — соглашается Артур. — Ну, будь я его отцом, я его сперва спросил бы, но уж потом — под машинку, и никаких гвоздей! — Артур облизнулся, тарелка его пуста, глазки самодовольно поблескивают. — Ну, как ушица?
— Вкусная, — говорит Рита. На дне ее тарелки зеркальце юшки, посередине — кусочек плотвы.
— Остыло уже, — говорит Артур. — В холодной ухе — никакой радости. — Он внимательно разглядывает и девчушку и паренька и говорит: — Я когда такой, как вы, был — быстрей ел. Вы оба — вроде птенчиков. Это все от силосной башни, вон той! — Он кивает в сторону открытой дверцы.
— Силосная башня — это же для корма скотине, — говорит Рита.
— Хитрая какая! Бывает, что в таких башнях и сахар и зерно хранят.
— Разве мы — сахар или зерно?
— Не то я хотел сказать, — со вздохом говорит Артур. — Вспомнил кое-что…
У Риты и Стефана явно пробудилось любопытство.
— Мальчишкой, таким вот, как он, — говорит Артур, — я в городе на берегу моря жил. И порт там был. В порту стояли такие большие башни, зерно в них хранили. О них я и подумал, когда на ваш дом-башню посмотрел.
Стефан и Рита переглядываются. Любопытно!
— Под одной из таких башен-хранилищ треска хорошо ловилась. Я туда бегал каждый день. Здоровые мне попадались. Вот такие! — Он показал на свою руку. Но вдруг почему-то сделался грустным. Уставился в одну точку и сказал: — Да, да, такая жизнь!
— Где этот город? — спрашивает Рита. — Может, это вы про Росток говорите?
— Нет, не Росток это.
— Гамбург? — спрашивает Стефан.
— Нет, тогда уж ближе к Ростоку, — говорит Артур. — Подальше на восток, и еще дальше — через Одер. Кольберг город назывался. Слыхали?
— Нет, — отвечает Рита.
— Вот видишь — уже и забыли.
— Правда, я никогда и не слыхала.
— Никогда, значит. А я оттуда бежал. Рядовой солдат, с винтовкой, девятнадцати мне еще не было, а уже на войну погнали.
— Мой дедушка Пауль тоже на войне был, — говорит Рита. — Он и во Франции был.
— Да, да, — говорит Артур, — где мы только не были! — и умолкает, а Рита и Стефан ждут, что он еще расскажет, но он ничего больше не говорит.
Вагончик качнулся. Кто-то загородил дверь. Каноист!
— Эй, ребя! — кричит он. — Кто это у нас? Гляди-ка — гости!
— Тебя послушать — тошно делается, — говорит Артур. — И зачем ты пришел! Гости это мои, между прочим.
— Вот и хорошо, — говорит каноист. — Но ты, может, забыл — у нас здесь стройплощадка: детям вход воспрещен!
— Здесь я за все отвечаю. Рано тебе еще командовать. Понял? — Артур смотрит на каноиста своим самым ядовитым взглядом, но тому хоть бы что! Держась за дверную раму, он рывком впрыгивает в вагончик. Вагончик качается, как в 12-балльный шторм. — Черт бы тебя побрал! — кричит Артур. — Так и до беды недалеко!
А каноист с сияющим лицом, поднимая обе руки, говорит:
— Надо ж! Моя кепка!
10
Снова воскресенье. Они уже три недели как приехали в Берлин. А вчера пришла открытка. От Тассо. На ней в маленьких квадратиках церковь, большой новый дом. Детвора играет. Старинное здание и надпись: «Привет из Франкфурта-на-Одере». Небо на открытке синее-синее, а на обороте Тассо написал: «Это тебе привет из Франкфурта-на-Одере. Мы здесь на экскурсии. Все жалеют, что тебя нет. Твой друг Тассо». Еще ниже маленькими буковками: «Приедешь в воскресенье?»
Воскресенье, о котором он пишет, — сегодня.
Стефан смотрит на открытку. Прочтёт, что написано на обороте, и опять перевернет. Но чаще он останавливается на том, что написано. Почерк у Тассо крупный, буквы прямые, будто он их сразу двумя руками писал.
«Зачем мне это чистописание, — говорил он когда-то. — Я пойду работать на Одер, в речное пароходство. Мне там за штурвалом стоять. Чистописание ни к чему!»