БОЛЬШИЕ НЕПРИЯТНОСТИ
Все-таки он уехал. Как ни просила, ни умоляла взять с собой — уехал. Не взял. И вот она одна в пустой квартире. Да, в каждой комнате пусто. Пустые диваны, пустые столы, пустые стулья, кровати. Никого. И только потому, что он ее не взял. Он и раньше уезжал один, но тогда было все по-иному. Тогда оставалось ожидание. А теперь — безнадежность. Да, он даже не оставил ожидания. Отдал его другой женщине. С ней и уехал. На юг. И теперь они едут. А она, его жена, «верный товарищ», как называли ее его друзья, осталась в пустой квартире. Одна с безнадежностью.
Татьяна Николаевна подошла к окну. На улице была ночь. Ветер устало качал висячую большую лампу, и ее свет то вырывал из тьмы тополя на противоположной стороне, то косо срезал стрелочное сплетение на перекрестке. Тополя гнулись, роняя осеннюю листву. Было пусто и там. И от этого весь город казался пустым. Потому что опустело сердце. Да-да, оно стало пустым. И опустошил его самый близкий, самый любимый, с которым прожила двадцать пять лет. Добрый, честный, высокопорядочный — таким его все считают — Петр Васильевич Александров. Ее муж, ее единственный, кого она любила и кого по-прежнему любит. До сих пор было все разговоры да ссоры. Она-то чувствовала, хотя он все и отрицал.
«Ну что ты выдумываешь! Нет у меня никого!»
«Не лги. Я знаю. Это твоя секретарша Эмма Олеговна».
«Ты с ума сошла! Да разве я могу!.. Нет, ты со своей ревностью невозможна!»
«Я ей вырву волосы!»
«Ну конечно, тебе ничего не стоит опозорить меня. Только знай, тогда ведь я не смогу работать».
«И не надо! Ты не всегда был директором!»
«Вот как, значит, опять начинай с ноля? Спасибо! Но только знай, если ты совершишь эту глупость, я не стану с тобой жить!»
«Ты и так не живешь!»
«Неправда. Я просто очень устаю. И потом, пойми, мы немолоды. Мне уже за пятьдесят, как и тебе. И смешно разыгрывать из себя влюбленных. Ты мне дорога, ты мой верный товарищ, но, согласись, нам не по восемнадцать».
«Ты так не говорил еще год назад».
«Тогда мы были на год моложе».
«Нет, ты стал другой. Я же вижу, ты стал совсем другой. Это все она, твоя секретарша. Зачем ты взял ее на работу?»
«Перестань! Это наконец невозможно. Так ты меня будешь ревновать к каждой женщине. Это в конце концов унижает меня!»
Он возмущался, но в его возмущении не было искренности, была злость. И в голосе, и в глазах.
Она плакала.
«Ну вот, это уже черт знает что! Нет, так нельзя. У меня завтра конференция. Мне надо готовиться. А тут… Ты можешь оставить меня в покое? Можешь или нет?»
Он стоял перед ней, высокий, с распаленными от гнева глазами, уже немолодой, и потрясал какими-то бумагами.
«Ты кричишь на меня?»
«Да-да!»
«Почему ты кричишь?»
«Потому что ты мне мешаешь работать!»
«Нет, не потому… Но я не буду мешать… Не буду. Работай».
Он ушел тогда в кабинет и стал работать. А она осталась плакать. Случалось и раньше им ссориться, случалось и плакать ей, но он всегда подходил и утешал, даже просил прощения, а в ТОТ раз не подошел, не успокоил, хотя знал, что она плачет. Не мог не знать… Не мог… Но он не подошел…
С того дня и началось отчуждение. Внешне все было, как и раньше. Вместе завтракали. Уходя на работу, он целовал ее. Другой раз сообщал, что задержится и чтобы не волновалась. Но все это было не так, как раньше. И целовал не так, и сообщал не так, хотя были те же губы, те же слова, как и раньше. Она знала это, видела, слышала и все же принимала фальшь за искренность, надеясь, что это временно, пройдет, хотя и знала, тогда уже знала, что того, как РАНЬШЕ, уже не будет. Ложь можно простить. Даже забыть разумом можно. Но сердце будет уже не так светло радоваться, как раньше. Оно станет другим. У него будет своя жизнь, не имеющая никакого отношения к разуму, что бы ему разум ни говорил. Хотя раньше сердце всегда было вместе с ним. Сердце — тугой комочек упругих мышц. Оно самое живое в человеке. Замирает от страха, бурно колотится от радости, тоскует от печали и умирает от непомерной боли. Неутомимый труженик. Все отдыхает в организме, даже разум. И только сердце не знает отдыха. Отдых для него — смерть. Может, теперь надо дать ему отдохнуть? Пятьдесят лет оно стучало, гнало кровь к разуму, к глупому разуму, который на что-то еще надеется. А надеяться-то больше уже не на что. Она же видит — он все забыл. Все! И как любил и тосковал, когда долго не видел ее, и как радовался, встречая, и как гордился ею, что вот она, его жена, такая красивая, молодая. Навряд ли он любит так ту женщину. Впрочем, хотя бы так и не любил, от этого легче не станет… Господи, какое тяжелое сердце! Ему тесно в груди… Но ничего, еще недолго… Только зачем эта Эмма? Конечно, ей всего тридцать. У кого-то сказано, у какого-то писателя или у какого-то психолога, что часто секретарши влюбляются в своих начальников. Чисто бабья черта — подчиняться сильному. Эта Эмма вряд ли даже задумывается, что это не очень порядочно. Она же знает, что у него есть жена. Пожилая женщина. Разве ее вина, что ей пятьдесят? Что же, если пятьдесят, значит, надо уступить ей своего мужа? Но ведь эта Эмма даже не поглядела бы на него, если бы он был не начальником, а рядовым работником с незначительным окладом. Как бы она им пренебрегла! А коли начальник, да крупный, да еще способный швырять деньги, тогда, конечно, разговор иной… Но как же он-то мог так поступить? Конечно, не разреши Эмма, Петр никогда бы не осмелился даже ухаживать за ней. Он не был бабником. Поэтому и закружилась у него голова. Еще бы, молодая, эффектная женщина дает понять пожилому мужчине, что он ей нравится. И он решает, что покорил ее сердце. Что он неотразим! Что в него еще могут влюбляться. Глупый Петя… И все же, как ты мог так поступить?.. Как больно сердцу! Стучало, стучало и вдруг стало ныть… Где-то был валокордин. Впрочем, зачем? Не надо, теперь уж не надо. Теперь уже ничто не поможет. Единственное, что помогло бы ей, так это, если бы он только вернулся. Раздался бы звонок, и вот он на пороге. И, как когда-то, поднял бы ее на руки, целовал бы и говорил какие-то глупости, отчего она всегда приходила в тихий восторг. Но он уехал и ее не взял.