А время летит! Это что-то невероятное. Только что оставалось до отхода три минуты, и вот уже минута. И поезд трогается…
Она так и не увидала его. Но, как в раме, увидала Эмму. Она стояла у окна и курила. Она не могла обознаться. Это была Эмма! Промелькнула, и все…
Уехал с ней…
— Вам плохо? — спросил кто-то.
— Да… но ничего, ничего…
Господи, как ноет сердце. И еще этот качающийся фонарь. Пустая квартира… Пустой город… Пустая жизнь…
Зря Эмма стояла у окна. Могла бы и подождать, когда поезд минует перрон. И уж тем более не надо было сообщать Петру Васильевичу, что видела его жену.
— А она тебя? — встревоженно спросил он.
— Не знаю… По-моему, нет. Чего ты так боишься ее?
— Не боюсь, но зачем осложнять, когда и так сложно, — ответил он и подумал: «Хорошо, если бы Татьяны не было. Вот нет ее, и все. И тогда можно спокойно ехать в поезде, смеяться с Эммой и не оглядываться по сторонам. В конце концов, жизнь одна. И мало кто знает, как она может сложиться. Но хочется, чтобы она была удачной, чтобы принесла как можно больше радости. А где она, радость? В чем? Да в жизни же, в жизни! Жить надо, черт возьми! Жить надо! Брать жизнь в охапку, и ликовать, и наслаждаться!»
Нет, и в мыслях не было, что можно влюбиться в пожилом возрасте, когда уже за пятьдесят. А оказывается — «любви все возрасты покорны».
Он вышел из купе покурить. И, глядя в вечернее окно на сентябрьские поля, поредевшие перелески и защитные полосы, продолжал думать, защищая себя. Да, да, влюбился, и в этом он не волен. Такого сильного чувства у него еще никогда не было. Никогда! Татьяна, конечно, нравилась, но вот чтобы такой радости, как с Эммой, у него никогда не было. Здесь — как завоевание прекрасного, когда каждая минута — наслаждение. Когда хочется только одного: быть с ней и знать, что она счастлива. Но все, что до этого было, — все это урывками, тайком, и только теперь на весь месяц с ней, без оглядки, без оправданий перед женой, без лжи. Конечно, ни в какой санаторий они не поедут. Снимут хорошую комнату поближе к морю и станут наслаждаться. И никто не будет знать их адреса.
«Да, вот что, — сказал он в день отъезда жене. — Я не хочу, чтобы посторонние читали твои телеграммы или открытки. Шли на центральную почту до востребования. Так будет лучше. При моей лености это заставит меня каждый день прогуливаться на центральную почту. А то я совсем засиделся».
«Ладно. Я буду делать так, как ты говоришь», — ответила она тусклым голосом.
«А я буду прогуливаться и получать», — обрадованно сказал он.
Да, все продумано, как надо. И ничто не могло помешать. Поезд идет и все дальше увозит от дома. Купе двухместное. И в нем Эмма и он.
— Ты рада?
— Еще как! Можно, я сяду к тебе на колени? Вот так!
— Конечно, надо только закрыть дверь.
Если бы спросить его, кого он видел в поезде, кто их обслуживал в ресторане, даже кто, наконец, был проводником в их вагоне, он ни за что бы не ответил. Эмма — вот кого он все время видел. Только ее. Ее лицо, шею, глаза, губы… Но все же полного счастья не было. Терзала мысль о жене. И не то чтобы мучило раскаянье. Нет, раскаянья не было, но чувство тревоги не покидало. То ли тут была сила привычки, но казалось: вот откроется дверь и она войдет в купе. И это было страшно. И с тем большей страстью он говорил Эмме: «Только ты, ты!» И на какое-то время забывал жену. Но проходило это время, и снова охватывала тревога, и опять он метался в думах, оправдывая себя и все же чувствуя свою вину. «Это все оттого, что у меня такой характер, — думал он. — Слишком совестливый. К тому же, мне ее жалко. Другой бы не пожалел. А я не могу. Вот это и мешает полной радости. Но если полюбил? Если иначе жизни не мыслю, то что же делать? Что? А там все погасло. Там уже ничего нет, только жалость к ней… Что же делать-то?»
В таких метаниях совести и сердца прошло немало пути. Немного поотлегло, когда вдоль дороги потянулся каменистый берег Черного моря. Зеленоватая вода плескалась среди бетонных волнорезов. Тысячи людей загорали, купались на пляжах. И подумалось: все будет хорошо. Теперь далеко, ото всего далеко.